Юлия глянула на себя в зеркало, провела рукой по волосам. Через распахнутый пеньюар выглядывала тонкая шейка, худые ключицы, маленькая упругая грудь. Нет, ей никогда не быть божественной Фаиной с красотой одалиски! Не успела Юлия начать грустить об этом, как сильные руки охватили ее, и жаркий поцелуй обжег затылок, шею, плечи. Она замерла, и только легкая дрожь пробежала по ее телу. Отчего поцелуи именно в эти уголочки ее тела вызывали такой отклик, жар и трепет?
Между тем губы Саввы продолжали свой путь по заветным тропам любви. И с каждым мгновением, с каждым прикосновением исчезала грань двух душ, двух тел. Единое целое, обуреваемое исступленным чувством, мчалось навстречу неземному блаженству.
Савва спал сном могучего богатыря, раскинувшись на широкой постели. Его жене едва хватило места на краешке, где она прикорнула, точно мышонок. Юлии не спалось. Все тело, растревоженное проснувшейся чувственностью, еще горело, пылало, пульсировало. Она тихонько села на постели, боясь потревожить сон мужа, огляделась. В окно падал свет уходящего дня. Внизу в гостиной пробили часы, их бой деликатно указывал хозяевам, что уже ночь. Но свет из-за не задернутой до конца тяжелой бархатной шторы упрямо твердил об обратном. Ох уж эти коварные и таинственные белые ночи! С их мистическим светом, солнцем в одиннадцать вечера, и длинными тенями за горизонт!
Юлия соскользнула кровати, Савва пошевелился, она замерла с поднятой ступней. Нет, не пробудился, спит, точно медведь! Милый! Чудный! Она подавила в себе вдруг вспыхнувшее желание растормошить его, задушить в объятиях, покрыть поцелуями широкую грудь. И снова упасть в бездну…
Юлия махнула головой, словно устыдившись своих порывов, едва касаясь пола маленькими ступнями, двинулась по ворсистому ковру, добралась до подноса с угощением и с жадностью выпила бокал шампанского. Игристое сладкое вино тотчас же бросилось в голову, она закружилась, и все вокруг двинулось в безумном вальсе. Пора освежиться, мелькнула мысль. Юлия накинула пеньюар, поверх него вязаную шаль, подаренную Левашовой на прошлые именины, и вышла на балкон.
В лицо ударил прохладный ветер, светлое небо сливалось с морем, видневшимся с высоты балкона. Бесконечный горизонт уходил вдаль и манил за собой, в неизвестность, в прекрасное неведомое далеко. Что ждет там, впереди? Жизнь будет прекрасной и счастливой, иного не может просто быть! Юлия вдохнула полной грудью, и холодный вечерний воздух пронзил все ее существо. На горизонте медленно умирало солнце. Как оно прекрасно в своих последних мгновениях! Как жаль, что Господь не дает и человеку такого же счастья – быть прекрасным в свои последние мгновения, перед тем как упасть в вечность! Но ведь это только игра, солнце поутру снова встанет. А жизнь человеческая, увы, конечна! Ах, да Боже мой! О чем ты, милая? Тебе ли грустить о бренности бытия и конечности жизни! Тебе, которая эту жизнь пьет полными глотками и черпает пригоршнями!
Солнце почти скрылось, и только сильный алый свет могучего светила еще разливался над горизонтом, наполненным розовыми и желтыми красками. Море темнело, подымался ветер. Он нес запах сосен с дюн, шум прибоя. И в этих любимых звуках Юлии почудился вздох. Раньше она пугалась, чуть не до обмороков. Старший Крупенин купил старинный дом задешево. Прежний владелец купец Кутайсов в угаре ревности убил топором свою молодую жену. И с той поры злополучная купчиха, не находя себе покоя, все ходит по дому и стонет. Слух о купчихе облетел весь городишко, и наследники никак не могли его продать, отдали себе в убыток заезжему петербуржцу, лишь бы сбыть с рук проклятый дом.
Нил Крупенин, купив дом, решил, что надобно душе несчастной отправиться на успокоение, пригласил батюшку освятить дом. Да не успели. Вдруг вспыхнул пожар, насилу спасли, но часть постройки погорела. Пришлось, считай, строить заново.
