Мы играем, будто знаем друг друга много лет, словно мы исполняли эту сонату в концертных залах по всей Европе или разучивали ее в какой-нибудь мансарде Парижа или Вены. Мы подходим к последней секвенции в разделе Andante tranquillo, переходящей из фа мажор в ре мажор. Одну из светлых тональностей. Да, думаю я, уже по уши влюбленный в Сигрюн, пораженный разносторонностью ее личности, ее серьезностью и игривостью, ее способностью быть внимательным районным врачом и в то же время оставаться музыкантом высочайшего уровня, любителем, который никогда не получит заслуженного признания. Дама из Долины, думаю я, когда она берет квинту, высокое волшебное ля, которое должно шириться и звучать долго, в чем кроется смысл и высшая точка этой сонаты. Сигрюн Лильерут на высоте. Она играет так, что звук не становится слишком интенсивным. Добивается той флажолетной ясности, какая необходима для того, чтобы эта нота загипнотизировала слушателей. Начинается пианиссимо. Смычок почти неподвижен. Мелодия, которую она исполняет, близка к совершенству.
И тут лопается струна.
Это звучит как выстрел. Струна бьет Сигрюн по лицу. Тонкая струйка крови сбегает по левой щеке. Я перестаю играть. Но она не хочет останавливаться, она играет на другой струне, хочет закончить мелодию. Осталось всего несколько тактов. Лицо у нее пылает, словно ее слушает и судит строгая знающая публика. Но в Землянке только я. И мне неважно, что струна лопнула. Мы сможем потом повторить эту часть. Однако Сигрюн пытается сделать вид, будто ничего не случилось. Хочет закончить октавой ниже. Хотя тогда пропадет большая часть таинства.
Я снова начинаю играть, главным образом для того, чтобы помочь ей, облегчить ее положение. Но лопнувшая струна качается в воздухе. Любой другой скрипач перестал бы играть и признал, что произошло роковое стечение обстоятельств. Только не Сигрюн Лильерут! Она исполняет последние такты vivace и бравурно заканчивает игру. Я помогаю ей по мере сил, мы сливаемся в последнем аккорде. Но как только в комнате перестает звучать музыка, Сигрюн разве что не швыряет скрипку и смычок в футляр и молча подходит к окну.
Я встаю из-за пианино и подхожу к ней, стою у нее за спиной и смотрю в ту же сторону: Таня Иверсен и другие ученики толпятся возле интерната. Мне страшно прикоснуться к Сигрюн, но я себя заставляю, кладу руки ей на плечи и двумя пальцами массирую напряженные мышцы. Она не противится.
— Это не из-за того, что струна лопнула, — говорит она.
— Тогда в чем же дело?
— А в том, что она лопнула именно на этой ноте.
— Где-то же она должна была лопнуть?
— На пианиссимо? В самом сокровенном эпизоде? Сколько недель я мечтала сыграть эту тему!
Мне нечего ей сказать. Если бы мы были в больнице, я был бы пациентом, а Сигрюн — моим врачом, она сумела бы быстро во всем разобраться. Но сейчас она беспомощно садится на диван и опускает голову на руки.
Я в полной растерянности стою над ней.
— Думаешь, это злая воля каких-то темных сил? — спрашиваю я наконец.
Она поднимает на меня глаза, белое как бумага лицо искажено гримасой.
— Нет, они ни при чем, — говорит она с беспомощной улыбкой, вытирая с лица кровь. — Неудача, склонность без конца ошибаться кроются во мне самой.
У меня по спине бегут мурашки.
— Ты даже не понимаешь, как хорошо ты играла. — Я сажусь рядом с ней. — Все остальное…
— Да, все остальное в порядке, — говорит она и пожимает плечами, ей даже неинтересно, что я хотел сказать.
— Более чем в порядке. Ты состоявшийся музыкант. Я не понимаю, как тебе удалось достичь такого уровня за эти годы. Ведь у тебя было столько другой работы.
— А это потому, что я очень упрямая, — говорит она, снова опуская голову на руки.
— В чем же заключается твое упрямство?
— Я не люблю сдаваться. Музыка должна была быть моей тайной. Я не могла конкурировать с Марианне. Все и всегда искали ее общества. Когда она вместе с родителями решила отнять у меня музыку, они отняли и мою уверенность в себе. Эта уверенность вернулась ко мне только здесь, в Финнмарке. Только тут я наконец поняла, что обладаю чем-то, присущим исключительно мне. Что перестала быть ничего не значащей младшей сестрой Марианне. Особенно тяжело мне было думать, что Марианне не поддержала меня в моем желании стать музыкантом, потому что боялась, как бы моя музыкальная карьера не привлекла ко мне внимание, которое всегда доставалось только ей.
— Неужели Марианне действительно так нуждалась во внимании к себе?
— Да. А ты этого не заметил?
— Нет.
— Наверное, потому, что, когда вы с нею познакомились, она уже пережила много тяжелого. В юности же Марианне блистала, а я всегда находилась в ее тени. Даже тогда, когда с нею случилось несчастье — я имею в виду тот выкидыш — она привлекала к себе внимание, требовала его, хотя как будто не подавала виду.
— Значит, ты поселилась так далеко на Севере только затем, чтобы освободиться от роли вечной младшей сестры?
Она не отвечает. Я слишком близко подошел к чему-то. К чему-то, что имеет отношение только к ней и Эйрику.
