Сигрюн сидит рядом со мной, опустив голову на руки. Она разочарована. Разочарована в своей жизни.
Я заставляю ее лечь. Она лежит рядом со мной. Я понимаю, что сейчас не время, но не могу удержаться. Она закрывает глаза и словно делает вид, что ничего не замечает. Наверное, я тоже разочарован. Наверное, я не меньше, чем она, разочарован в собственной жизни. Чувство, что я топчусь на одном месте, что не могу найти свой путь, что меня повсюду преследуют мои мысли, какое-то безумие и тоска начали меня угнетать еще и потому, что я больше не доволен собой, что недостаточно занимаюсь, недостаточно думаю, недостаточно учусь, не развиваюсь, как положено развиваться молодому человеку каждый божий день. Однако, лежа рядом с Сигрюн, я думаю еще и о том, что никогда не был так близко к счастью, которое на этот раз, возможно, продлится долго. У меня кружится голова от того, что я сумел распалить ее, что и на этот раз она не останавливает меня, что я держу ее в руках, держу этого птенца — а сейчас она именно птенец, — и что на ней сосредоточено все мое внимание.
— Аксель… — произносит она. Но тут же умолкает, словно передумав, словно у нее нет времени сказать то, что она хочет.
Она поворачивается ко мне. И принимает меня с еле слышным вздохом.
Потом мы оба долго лежим неподвижно.
— Ты хотел не меня, — говорит она наконец. — Ты хотел Марианне.
— Как ты можешь так говорить? — Я возмущен.
— Потому что она всегда будет для тебя главной. Потому что с нею ты пережил самое прекрасное. То, чего у тебя не будет больше ни с кем. Такое не повторяется дважды. Повторившись, оно перестает быть самым прекрасным.
— Нам обязательно говорить сейчас о Марианне?
— Да. Ведь ты из-за нее приехал сюда. Разве ты сам этого не понимаешь? Почему, ты думаешь, я лежу с тобой, почему позволила тебе овладеть мною? Да потому что я младшая сестра Марианне. И всегда буду младшей.
В ту ночь мне снится, что я сам стою на берегу Пасвикэльвы с норвежской стороны и понимаю, что вскоре мне придется сойти на лед и пересечь границу. Рахманинов стоит на другом берегу и в ожидании смотрит на меня. На нем длинное пальто и русская меховая шапка. Он курит сигару. Я знаю, что он самый лучший пианист в мире. Но знаю и то, что он мертв и что его время прошло. В его манере играть есть что-то старомодное. Такое, что теперь никто не хочет слушать. Те, кто теперь играют произведения Рахманинова, его не понимают. Они как будто исправляют «Мону Лизу», разбавляют краски, делают ее лицо более худым, как предписывает сегодняшняя мода, однако все-таки говорят, что это Леонардо да Винчи.
Почему Рахманинов стоит там? Что ему от меня нужно? — думаю я.
Неожиданно я понимаю, что я тут не один. Меня окружают люди. Стоят неподвижными тенями среди деревьев. Я пытаюсь заговорить с ними. Но они мне не отвечают. Тогда я понимаю, что они следят за мной. Хотят, чтобы я что-то сделал. Или, напротив, чего-то не делал. От меня чего-то ждут. Но
Рахманинов по-прежнему ждет на той стороне.
Россия, думаю я. Советский Союз. Может быть, на той стороне меня ждет блестящая карьера. Там находятся все мои герои. Рихтер, Гилельс, Ойстрах. Там Гоголь, Достоевский, Пушкин и Толстой. Чайковский и Бородин. Рахманинов — связующее звено. Он одновременно и прошлое, и будущее.
Разумеется, я должен выбрать его!
Я выбегаю на лед. Чувствую, что ноги меня держат. Какое облегчение! Я почти лечу! Меня никто не останавливает. Рахманинов стоит на берегу, раскинув руки, как в великих русских романах. Мужская дружба.
Я уже почти на той стороне. Осталось двадцать метров. Пятнадцать. Десять…
Кто-то стреляет.
Выстрелы звучат с норвежской стороны, из леса у меня за спиной.
Я оборачиваюсь, чтобы увидеть того, кто стрелял. Но почти все исчезли. Осталась только одна тень.
Это мама.
Дернувшись, я падаю на лед. Чувствую, как меня сковывает паралич. Понимаю, что больше никогда не смогу ходить. А весной лед растает. И тогда я утону.
Мне исполняется двадцать лет. Никто в Высшей народной школе не знает о моем дне рождения. Обычный, по-зимнему темный вторник. Я никому об этом не говорю.
