Она протащила Патрисио по коридору, что не потребовало от нее больших усилий. Усталости она не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала. Добравшись до столовой, она выпустила его, оставив лежать на спине. Его живот, покрытый густой порослью, горбился китовой спиной. Удар оказался для него сильным, но он уже пришел в себя. И тяжело дышал, не отрывая от лица ладоней. И потел.
– Мои глаза!.. Они обожжены!..
– Погоди-ка.
Она села на корточки, пошарила в карманах брюк мужчины и вытащила свернутый носовой платок – грязноватый, распространяющий запах одеколона.
– Шлюха, ты ж глаза мне сожгла!.. Глаза!.. Я потеряю зрение!..
– Нет. Зрение ты не потеряешь.
Она сходила в кухню, намочила платок и скомкала. Потом выдвинула ящик кухонного стола и достала вещи, которые ей понадобятся. И вернулась в столовую.
Он все еще был на полу, корчился от боли и подкатился прямо к ней под ноги. Руки его все еще закрывали лицо, ноги были поджаты.
– Боже мой, Пресвятая Дева!.. Я ослепну!.. Принеси воды!..
– Да, сейчас.
Она коснулось его щеки мокрым платком. В поисках влажного холодного облегчения мужчина вслепую повернулся к ней лицом. Она смочила его воспаленные веки, выжала платок на лицо и снова нежно тронула кожу тканью. Немного подождала, пока не утихли его причитания. И тогда бережно сдвинула с глазного яблока веко, хотя избежать его нового вопля не удалось.
– Что ты делаешь, сука!..
– Ты меня видишь?
– Да, – простонал Патрисио, быстро закрывая глаз.
– Ты не ослепнешь.
– Нет… Но они у меня горят, черт подери, они все еще горят…
– Взгляни на меня.
– Что?
– Посмотри на меня, Патрисио.
Распухшие красные веки приоткрылись с трудом.
Но внезапно Патрисио забыл о своих ожогах.
Она изменилась, и он понял это сразу. Лицо ее было все тем же, обычное ее лицо, но она
– Кто… кто ты? – спросил в замешательстве Патрисио.
И это было последним, что он смог сказать. Девушка затолкала еще влажный платок ему в рот с такой силой, что один из передних зубов надломился, издав звук пистолетного выстрела, и в горло хлынула кровь. Комок ткани, жесткий, как камень, достигнув глотки, вызвал рвотный рефлекс. Бедняга подумал, что задохнется. И тут он осознал, что она перевернула его на живот и связывает руки за спиной веревкой. «Ракель?.. Но… Это разве РАКЕЛЬ?»
Он пытался сопротивляться – крутился, пинался,
мычал с кляпом во рту.
Но умолк, когда увидел у нее в руках кухонный нож.
Она вонзила острое лезвие в другой глаз.
На мгновение она остановилась и стала смотреть на кровь. Отерла ее рубашкой, оставив десять красных борозд, десять густых и влажных дорог. И вновь взялась за нож.
Мужчина что-то бормотал, из-под кляпа доносились звуки, но она знала, что на самом деле он ничего не говорит: всего лишь мычит что-то бессвязное. Мокрое пятно на его брюках и резкий запах фекалий дали знать о том, что он опорожнил и мочевой пузырь, и кишечник.
Отложив на секунду нож, расстегнула молнию ширинки.
И снова взяла нож в руку.
Рульфо приехал еще до темноты, пересек двор и постучал в дверь, молясь, чтобы Ракель оказалась дома.
Она была дома.
Выглядела она так, словно только что вышла из ванной: завернутая в полотенце, волосы тяжелой волной лежат на плечах. Но с ней явно что-то случилось. Глаза были широко распахнуты, в лице ни кровинки. На нижней губе запеклась кровь.
– Что случилось, Ракель?
Девушка не шевелилась, молчала.
– Я очень боюсь, – сказала она дрожащим голосом.
– Боишься? Кого?
И услышал ответ, обняв ее:
– Себя.
