Ему доставляло удовольствие ужинать вместе с ними – все трое за одним столом. Он наблюдал за ребенком. Тот ел руками, деловито и аккуратно, не поднимая глаз. У него были светлые, кое-как подстриженные волосы, хотя на вид чистые. Его большие и выразительные синие глаза и тонко очерченные розовые губы явно достались ему не от Ракели. По-своему он был очень красив, но бросалось в глаза, что он был похож на отца, кем бы тот ни был. И было еще кое-что. После того как она рассказала о вынужденно жутком образе жизни сына, Рульфо ожидал увидеть в нем пустоту, притушенный темперамент печального барашка. Однако его лицо и жесты выдавали скрытную, но несомненную личность, некое достоинство, которое просто поразило Рульфо. Трогательные детские черты не умаляли присущей ему значительности, почти величавости, которая не исчезла даже тогда, когда мальчик, подобрав с тарелки куски омлета, наклонился и быстрыми движениями языка облизал ее.
Ребенок поднял голову и встретился глазами с Рульфо. На мгновенье Рульфо отвел взгляд, но понял, что мальчик все еще на него смотрит. Мужчина улыбнулся ему, но напрасно: серьезность детских губ была непоколебима. В выражении лица мальчика не было и намека на застенчивость или боязливость, – скорее, оно несло на себе печать неизбывного одиночества и немалых страданий. У Рульфо комок встал в горле, когда он подумал о той жизни, что сформировала подобный взгляд. Тут он понял, что до сих пор не знает его имени. И спросил у Ракели.
– Ласло, – ответила она, слегка поколебавшись.
Закрыв дверь не только на замок, но и на цепочку, а также придвинув к двери комод (возможность визита незваных гостей, как прошлой ночью, исключить было нельзя), Рульфо предложил девушке лечь вместе с сыном на кровать, прибавив, что сам он прекрасно устроится на диване. Но та отказалась:
– Он не может спать ни с кем, не привык. Ему будет лучше на диване.
Так и решили. Но все же Рульфо не хотелось оставлять мальчика в столовой одного. Он достал простыни, снял с дивана подушки и соорудил из них небольшую импровизированную постель рядом со своей кроватью. Мальчик дождался, пока его ложе будет готово, а потом устроился там, не выпуская из рук солдатиков. И сразу же заснул. Когда Ракель вернулась из ванной и легла в кровать, Рульфо погасил свет.
Тишина расширилась в потемках, словно зрачок.
Ему нужно было столько ей рассказать: о странной девочке, о театре, об угрозах и сообщении о той встрече, на которой они должны быть оба (хотя он не знал пока, ни когда, ни где она состоится), но почувствовал, что сейчас совсем не подходящий для таких разговоров момент. Тем не менее очень скоро он понял, что не может спать. Рядом с
И девушка, которая, казалось, ждала этого, среди этой вселенской тишины ответила на его движение и прикоснулась к нему губами.
Все для нее стало другим.
Она уже не отдавалась, как живое дерево, с воздетыми вверх руками-ветвями, стараясь сделать плоды своего тела доступными для обхвативших его пальцев и осознавая, что оно может быть использовано множеством разных способов, включая побои и удары хлыстом. Она освободилась от колец, которые навесил на ее плоть Патрисио, так же как освободилась от цепочки. Теперь единственное, что ею владело, – это желание. Ей нравилось ласкать Рульфо и позволять ему ласкать себя, нравилось целовать его и получать поцелуи. Она не ведала, было ли что-то еще в этом ощущении чистой неги, но в тот момент довольствовалась переживанием сладкого отдаляемого счастья, обещавшего общее с другим телом наслаждение.
Он изо всех сил старался быть мягким, осторожным. Понимал, что ей нужна сейчас вся его нежность. После долгих ласк и поцелуев они застыли в объятии, прислушиваясь к дыханию друг друга. И тогда Рульфо спросил себя, любит ли он эту девушку. Нет, он так не думал и не хотел этого. Опыт с Беатрис научил его тому, что любовь тоже приносит страдания. И тем не менее с Ракелью он чувствовал себя так, как никогда и ни с кем раньше. Возможно, это не любовь, но не было это чувство и слепым, самодовлеющим желанием.
Все еще обнимая ее, он опустил голову и положил ее в дюны ее грудей. И слушал, как тревожно бьется ее сердце, такое плотское, словно камни стучат по барабанной перепонке.
– Что это было? – спросила она вдруг.
– Что «это»?
– Ты разве не слышал? Ничего не слышал?
Он приподнялся. Все было тихо.
– Только твое сердце, – сказал он.
Но она внезапно всполошилась. Села и принялась вглядываться в темноту. Рульфо сделал то же самое. Комната была такой же, как раньше: тихая, погруженная во тьму.
– Что ты услышала?
– Не знаю…
Обняв ее, он почувствовал, какая у нее холодная кожа, вся в пупырышках. И тут он снова услышал удары.
