Подумать только! Сколько лет прошло, уже давным-давно нет на свете Марьи Алексевны, да и Шурка Воскобойникова наверняка копыта откинула, а то тяжелое, сложное чувство, в котором смешались обида, стыд, жалость к себе и ненависть к инквизиторшам-соседкам, оказывается, было еще живо. Стоило Заболоцкой надавить на старую рану, и оно вспыхнуло вновь. Так и подмывало гаркнуть сейчас: что ты лезешь, куда тебя не просят?!
– Люськ, тебя что, заклинило?
– Я же сказала: анализирую твое выступление. Гм… Итак. Употребление множества вводных слов, выражающих оценку степени происходившего, – «вероятно», «может быть», «скорее всего» и так далее – уже говорит о спорности данной версии. По-моему, наше родство с Михальцевыми вилами на воде писано. А главное, ты уж извини, но надо быть совсем без юмора, чтобы вообразить, будто в Нюшу мог влюбиться какой-нибудь дворянин.
– Почему обязательно влюбился?! – вспыхнула уязвленная архивистка. – Ты вообще можешь мыслить в других категориях? Есть, например, такое чувство, как одиночество. Учти, мужику было уже пятьдесят, и он вышел из лагеря совершенно больным и морально сломленным человеком.
– Откуда ты знаешь, каким он вышел? – нарочито устало отозвалась Люся и посмотрела на часы: а не взять ли такси и не поехать ли домой? А то ведь, чего доброго, Заболоцкая примется сейчас перемалывать кости Нюше и измышлять детали ее связи с человеком по имени Сергей Михальцев.
Странно. Только что агрессивная, Нонка неожиданно притихла, потупилась, а ее и без того красная после коньяка физиономия сделалась пунцовой.
– Ты действительно что-то знаешь? – внезапно осенило Люсю.
– Прости, – вскинула Заболоцкая испуганные, бегающие глаза. – До меня только сейчас доперло, что ты… что Нюша не посвятила тебя… А мне мама рассказала… незадолго до смерти. У нее с головой было уже очень плохо, иначе, Люськ, она ни за что бы не выдала Нюшин секрет! Сто пудов!
Дышать в продымленной кухне стало совсем нечем. По-хозяйски распахнув форточку – якобы продышаться, – Люся уставилась в темное окно. Не очень-то приятно узнать, что подробности твоей биографии, неизвестные тебе самой, вовсе не являются тайной для окружающих, да еще и обсуждаются, интерпретируются. Фу, как противно и унизительно!
– Когда ты ушла из дома, втрескавшись в этого подонка Маркса, Нюша приезжала к маме, плакала, жаловалась на свою несчастную судьбу. Вроде она родила тебя, чтобы у нее была хоть одна близкая душа на свете, думала, что вы всегда будете вместе, а ты ее бросила, как она выражалась, ради какого-то цыгана из-под темной звезды…
«Чует кошка, чье мясо съела! Подруга называется! Что же ты раньше-то помалкивала?» – с неприязнью думала Люся, слушая, как юлит и распинается Заболоцкая, жалостливыми словами пытаясь оправдать больную Елену Осиповну, в полубреду проговорившуюся о том, о чем Нюше обещала молчать.
С другой стороны, так уж злиться на Нонку, пожалуй, не стоило. С какой радости она должна была распространяться об этом раньше, без всякого повода, если считала, что подруга и так все знает? Сейчас же, в связи с архивной находкой, наверное, решила: кого теперь канают дела давно минувших дней? Все уж сто раз быльем поросло…
Нонка запнулась, взглянула с сомнением: продолжать или нет? – и Люся кивнула: давай. Надо же когда-нибудь пройти через это испытание.
Как и следовало ожидать, правда оказалась куда более мрачной, чем материнская легенда о молодом красивом шо́фере. Нюшиным избранником – более подходящее определение не находилось никак – был полностью загубленный в лагере, пожилой по тем временам, совершенно выбитый из жизни, неприкаянный человек. Несчастный, одинокий, выпивающий, без дома, без семьи, он снимал угол где-то в Мытищах и вместе с Нюшей ворочал шпалы на железной дороге. Сама одинокая как перст, Нюша из бабьей жалости прилепилась к нему, но что-то у них не сложилось. Может, они действительно были совершено разными людьми и очень неглупая Нюша это почувствовала? Так или иначе, когда она поняла, что беременна, то, ничего ему не сказав, сразу же уволилась и выписалась из общежития. Месяц ночевала где придется, пока не нашла работу на станции Лосиноостровская – поближе к Москве и подальше от бывших товарок, от их сплетен и пересудов. Здесь она опять получила койку в общежитии, а когда Люсе было два с половиной года, профком выделил ударнице Нюше шестиметровую комнату в коммунальной избушке на краю леса.
А тот человек, по слухам, вроде попал под электричку – сильно выпивши был…
– От такой хреновой жизни любой запьет! – подытожила с тяжелым вздохом Нонка. – Вот суки, сколько же они приличных мужиков загубили! Весь, б…, генофонд. Оставили нам в наследство одних пэтэушников, чтоб их всех разорвало!.. Может, махнем по маленькой? За упокой души и этого бедняги Михальцева, и моей мамы. Знаешь, тридцать лет прошло, а я до сих пор не могу спокойно вспоминать, как мама умирала. Папа умер легко – уснул и не проснулся. Жутко страшно, но не так, – Всхлипнув, она закрыла рот ладонью, чтобы не разрыдаться.
