— Есть у нас на работе один дед восьмидесяти лет, на полставки, который знает все, что ни спросишь. Он-то меня и просветил насчет Архангельска. Оказывается, с августа восемнадцатого по февраль двадцатого там существовала так называемая Северная Россия под контролем войск Антанты и Белой армии. С временным правительством, в большинстве своем состоявшем из эсеров, во главе с Чайковским… Но это не суть важно. Это я тоже в порядке твоего просвещения. В Архангельск перебрались иностранные посольства, и там они выдавали визы желающим выехать в Европу и Америку. Не всем, конечно, а тем, кто имел для этого основания. Например, по вызову родственников, как наша Екатерина Михальцева!
Последнюю фразу Нонка произнесла с пафосом и замолчала на высокой ноте, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Извиняюсь, теперь я не по́няла. А в чем фишка-то? При чем здесь Каширины? — осторожно спросила Люся, не совсем уверенная, что говорить ей уже разрешается, и все-таки никак не ожидая, что докладчица подскочит как ужаленная и начнет орать:
— Что ты мне все талдычишь про своих Кашириных?! Хер с ними и с их псевдодворянскими корнями! У тебя теперь есть собственные корни! Офигеть, какие дворянские! И по линии бабки, и по линии деда. Николай Михальцев тоже был из потомственных, я это выяснила!
— О чем ты? Растолкуй популярно. И кончай орать, у меня уже уши заложило.
Прошло немало времени, прежде чем до Люси дошло, что пытается ей доказать, подсовывая под нос бумаги с «неоспоримыми фактами», якобы полностью подтверждающими ее версию, чумовая Заболоцкая… Ну и фантазия у нашей архивистки! Надо же выдумать такое!
— Что ты, Люська, ржешь? Я ей бабушку нашла, а она ржет! — разозлилась Нонка, правильно сообразив, что смех вызывает даже не ее смехотворная версия, а она сама — неофитка, которая, как курица с яйцом, носится со своим первым архивным расследованием и упорно не желает признать, что все это полная лажа.
— Ты, Нонк, давай там еще пошуруй, глядишь, выяснится, что я внучка Николая Второго! — Шуточка едва не стоила ей удара в лоб сигаретной коробкой. — Э, э! Ты чего? Чуть меня не убила… Ладно, не психуй. Короче, большое тебе гран мерси за проделанную работу. Лялька умрет от счастья! Надеюсь, ты отдашь мне эти «неопровержимые» доказательства ее дворянства?
По-детски двумя руками прижав к себе папку, как будто кто-то собирался отобрать ее силой, невозможно потешная в своем упорстве Нонка категорически отказалась отдавать документы до тех пор, пока еще раз не объяснит, на чем основывается ход ее логических рассуждений.
— Черт с тобой, валяй! — Возразить сейчас — значило бы поссориться надолго. — Только без нервов. Поспокойне́е.
Рассуждения основывались опять-таки на пресловутом внешнем сходстве Ляльки с Михальцевой: якобы такого феноменального сходства просто так в природе быть не может. Вторым аргументом было совпадение имен. Вроде своим отчеством Люся обязана Сергею Михальцеву, сыну Екатерины, которая эмигрировала из России, скорее всего, одна, то ли разругавшись с мужем, не желавшим покидать родину, то ли потеряв связь с ним и сыном в неразберихе первых лет советской власти и Гражданской войны. Хрен ее знает!
Последний пассаж можно было бы легко оспорить: не знаешь, не выдумывай! — но вместо дискуссии Люся предпочла сделать две чашки кофе, надеясь, что кофе несколько отрезвит уговорившую полбутылки коньяка Заболоцкую, усмирит ее буйные фантазии насчет дальнейшей судьбы разлученных Михальцевых. Екатерина, с жаром уверяла Нонка, отчалила в Америку, где у нее имелись богатые и влиятельные родственники, а отец с сыном разделили на родине участь всех «бывших». То есть тут были и ГУЛАГ, и ссылки, и хрен знает что. Старший погиб, а сын, Сергей, который выжил в лагере, и стал Люсиным отцом.
Докладчица бухнула в кофе аж три ложки сахара, отхлебнула, трясущимися от возбуждения пальцами опять раскурила сигарету и с победоносным видом выпустила дым к потолку.
— Что ты теперь скажешь, друг мой?
— Не знаю, надо подумать, — в сомнении скривилась Люся, изо всех сил стараясь выглядеть хладнокровной. Чем настойчивее муссировался вопрос об отце, тем сильнее становилось внутреннее сопротивление, нежелание обсуждать сугубо личное. Ее вдруг охватило то самое чувство беспомощности, которое она испытывала в детстве, когда соседки подступались к ней, маленькой: «Ишь, бант-то какой у ней шелковый! Никак отец подарил? Где у тебя отец-то, Люськ?» И она, «незаконная», пламенея от стыда, лепетала в ответ, что он помер, как научила ее мать, когда однажды, после очередного допроса, учиненного пятилетнему ребенку злыдней Воскобойниковой, шепотом рассказала зареванной дочке «правду»: «Папка наш, Люсинк, шо́фером был. На грузовой он разбился. Прям перед самой нашей распиской. Красивый был такой, молодой. Ты вся в его и пошла. Только ты
