— Нет-нет, я не буду! Ты же знаешь, я худею. Вон, смотри, как я похудела! — Вскочив с табуретки, Люся подтянула тренировочные штаны, одернула фуфайку и прошлась по просторной Шуркиной комнате до окошка и обратно. — Похудела, скажи, мам? Разве не заметно?
— Заметно, — как обычно без всякого воодушевления отозвалась Нюша.
Какая она все-таки стала вредная! Вместо того чтобы поддержать и порадоваться, что дочь похудела в талии на десять сантиметров и скоро будет выглядеть как манекенщица, Нюша постоянно злится и пугает: доведешь себя, желудок испортишь, заболеешь, в больницу попадешь, зубы все выпадут. И сейчас, дожевав горбушку, она, конечно же, повторит уже двадцать раз повторенное и заплачет…
— Нешто можно, дочк, голым рисом, без жиров, без соли цельный день, как китаец, питаться?
— Во-первых, не одним. Завтра буду пить кефир, — с улыбкой возразила Люся, но мама не слушала — она уже завелась.
— Не война ведь, чтоб так-то мучиться! По сию пору помню, какая от голодухи мука бывает. В войну в деревне мы все крошечки вокруг стола подбирали. Очистки, лебеду, крапиву варили, к весне — так кору с липы. Да все одно бедовали, ой, как люто бедовали! Братик Вася в сорок втором зимой народился, а летом через год схоронили мы его с мамой. И мама наша, царство ей небесное, опосля его тоже вскорости померла. Похоронку на отца получила и померла. Одна я на всем свете одинешенька осталась… а теперича ты вот голодать взялась…
— Пожалуйста, не плачь. Сейчас не война. Сейчас девушки специально не едят, худеют, и никто пока не умер.
— То-то и оно, что пока! — утерев слезы ладонями, сердито буркнула Нюша и ушла к себе сердиться дальше.
И зачем, спрашивается, ей сердиться? Ведь все хорошо: любимая дочка с зарплаты принесла вкусных пирожных, сейчас, умница, сядет заниматься — готовиться к поступлению в институт. Работа у нее замечательная, интересная, и жизнью своей голодной она очень даже довольна. И неважно, что иногда так хочется есть, что дрожат колени, что, бывает, невозможно уснуть часов до четырех утра, а когда уснешь, видишь во сне только еду, много-много вкусной еды. Попробовать редко удается — обязательно помешает какой-нибудь злодей вроде Вовки, его матери или того горластого сморчка режиссера. Если же все-таки полакомишься чем-нибудь свежевыпеченным или шоколадным, то просыпаешься в холодном поту — в ужасе от содеянного.
Но Нюша-то обо всех этих страданиях, естественно, ничего не знает. Значит, должна жить и радоваться. Тем более что пространство для жизни и радости заметно увеличилось — к крохотной каморке прибавились две большие комнаты, распечатанные по случаю оправдавшихся слухов: скоро всех-всех будут сносить. Замечательный повод, чтобы перестать дуться на дочь и возликовать всем сердцем: осенью будет квартира в новом доме — с горячей водой, с ванной! Неизвестно, правда, где эта улица, где этот дом, но все равно же лучше, чем топить две печки в избушке на курьих ножках, бегать в туалет на улицу в ледяную дощатую будку и умываться на кухне под умывальником.
А еще от голода все время страшно холодно!
Не беда. Пятьдесят приседаний и пятьдесят упражнений для брюшного пресса — и сразу делается тепло. И для фигуры полезно.
Побегав напоследок по пружинящим половицам вокруг стола — трехногого наследства Воскобойниковой, ловко починенного Нюшей с помощью березового чурбака и ржавых гвоздей, бывших вешалками для Шуркиных «польт», — Люся забралась на свой уютный топчан, где уже месяц блаженствовала без Нюшиного храпа. Но только она открыла взятый сегодня в останкинской библиотеке томик Лермонтова, как из кухни потянуло запахом блинов. Снова нестерпимо захотелось есть, и пропала всякая охота к поэзии. Ну, и ладно. Она и так давным-давно знает наизусть и как Терек воет, дик и злобен, и про странную любовь Михаила Юрьевича к отчизне, и что скажет дядя про Москву, спаленную пожаром.
— Мам, ты это нарочно делаешь?
Мастерски, как жонглер в цирке, перебросив блин с одной сковороды на другую, хитрющая, якобы полностью поглощенная выпечкой блинов на двух сковородках сразу, Нюша отозвалась так, как будто не понимала, о чем речь:
— Да ведь масленая. Когда ж еще блинов-то поесть?
— Подвинься, пожалуйста, я погрею себе рис. У нас есть еще сковородка?
— Откудова?.. Люсинк, ну съешь хоть один блинок! Со сметанкой, а? С понедельника пост, тогда и будешь худеть. Хотя, чай, уж хватит. Ты и так тощая стала, прям как эта… запамятовала, как звать-то ее? Вчерась в тиливизире все отплясывала…
— Майя Плисецкая?
— Ага, она самая.
— Мам, зачем ты выдумываешь? Не нужно меня останавливать. Похудею еще на пять сантиметров, и тогда — все. Буду иногда и блины есть, и пирожные, — пообещала Люся. Скинула со сковородки блин, смыла с нее масло, налила водички и, поставив на огонь, выложила остатки риса из кастрюльки. — Понимаешь, я хочу быть худой. Как Нонка Заболоцкая, как Рита, которая работает со мной.
