— Ты не огорчайся, — еле слышно сказала та, придвинулась вплотную, и от нее по-мужски крепко пахнуло папиросами. — Артисты вон тоже… один всю жизнь князей играет, а другой — партийных начальников. Надо было твоей Нонке тебя не сегодня звать, а когда они в прошлый раз спектакль по Толстому снимали. Забыла, как называется… Там у них тоже массовка была. Нарядили бы тебя в шляпку, в кисейное платье. Из тебя бы барышня получилась хоть куда… Тебя как звать-то? Люсей, по-моему?.. А я — Тамара… Так и зови. Мы тут почти все до самой смерти без отчества… Ты где учишься, работаешь?
— Пока нигде. Окончила школу, а в институт не поступила.
Пожилая тетенька участливо кивнула: понятно, мол, — и Люсе вдруг захотелось пожаловаться этой женщине в синем рабочем халате и штапельном платке, завязанном, как у Нюши, на затылке, на свою несчастную судьбу. Рассказать, как на экзамене она первой все решила — задание было совсем пустяковое, как потом, по дороге домой, сообразила, что допустила ошибку: вместо синуса помножила на тангенс, и в результате недобрала один балл…
— Понятно, — опять кивнула тетенька. — Ты вот что, Люся, давай-ка позвони мне завтра. Если, конечно, хочешь работать у меня в реквизиторском цехе. Поговорила с тобой, по-моему, ты положительная, а мне человек срочно нужен. Вчера как раз одну уволила. Наркотиками девчонка баловалась. Мне таких шалав не надо. Здесь эфир, а не шалман. Работа у нас, правда, нелегкая, реквизит тяжелый приходится таскать, зато интересно. Артисты, министры, космонавты… Скоро «Голубой огонек» к Новому году будем снимать. Свожу тебя в Телетеатр, на КВН к Саше Маслякову. Вот и подумай…
Одна и та же музыка звучала уже в четвертый раз. Психу-режиссеру все что-то не нравилось, он хлопал в ладоши, орал: «Стоп, стоп, стоп!» — перевешивал картинки с одной стены на другую, заставлял девчонку в клетчатой юбке то завязывать длинные черные волосы в хвост, то снова распускать по плечам и без конца менял местами партнеров в парах. Только Нонка со своим противным Принцем все время танцевали вместе. Заболоцкая нежно клала голову ему на плечо, прижималась к его темно-синему пиджаку с золотыми пуговицами.
Сразу было видно, что она влюблена по уши, а вот насчет того, влюблен ли в Нонку ее красавчик, задачка оказалась посложнее. Когда он в танце ласково обнимал Заболоцкую за талию, шептал что-то на ухо, получалось, что — да, но через минуту-другую — уже нет. Как только музыка обрывалась, он тут же начинал заигрывать с блондинкой в черной кофточке, со смехом подкидывая ей карамельку.
— Тишина в студии!.. Приготовились!.. Мотор!.. Съемка!
Нонка хлопнула черной доской перед камерой, громко отрапортовала: «Добрый город, восемнадцать, дубль один!» — и бесшумно, на цыпочках, вернулась к Принцу.
Столько времени готовились, а сняли всего за каких-то пять минут! Потом сняли еще раз и еще.
— Снято! Всем спасибо!
Ослепляющие лампы на высоких ногах погасли, все начали расходиться — и операторы, и осветители, и женщины наверху, в аппаратной. Тамара складывала в корзину хрустальные бокалы, подсвечники, снимала картинки со стен. Пришли дядьки в рабочей одежде, стали развинчивать декорации. Убежавшая вместе с артистами Заболоцкая так и не вернулась.
Люся взяла в гардеробе пальто и быстрым шагом направилась к бюро пропусков, чтобы ждать Нонку там, где они встретились. Так вернее. Милиционер забрал у нее временный пропуск, и она поняла, что обратного пути, в бар, уже не будет.
Ждала она недолго, но лучше бы и вовсе не ждала. Не заметив «самую родную-преродную на свете душу», Нонка пролетела мимо в компании новых друзей. Ее красавец Принц, смахивавший на заграничного киноартиста — в шоколадном пальто нараспашку, с длинным красным шарфом, один конец которого был заброшен за спину, — обнимал за плечи сразу двух хохочущих девчонок — Заболоцкую и ту самую блондинку, с которой перемигивался на репетиции, и громко подгонял целующуюся сзади парочку: «Гарик, Танька, хватит целоваться!.. Учти, старик, уедем без вас!»
Веселая компания запрыгнула в красные «жигули», и через секунду ее и след простыл в сырых сумерках осеннего вечера.
После смены в холодном депо и сорокаминутной пробежки по хрусткому мартовскому льду Нюша долго грела замерзшие пальцы о бокал. Дула на обжигающе горячий чай, с присвистом отхлебывала и, откусив маленький кусочек от пирожного — свежего, с легким воздушным кремом, нежно пахнущего ванилью «пражского» рулета, — осторожно облизывала потрескавшиеся на морозе губы. Отогревшись наконец в домашнем тепле, мама сделалась мягко-розовой, уже живыми руками сама подлила заварки и кипяточку, подложила песку и отломила горбушку от батона. Хотя в коробке ее дожидались эклер, «картошка» и слоеная трубочка.
— Ну вот, самые вкусные ты и оставила! Мам, съешь еще, пожалуйста.
— Завтра с утра сама скушаешь.
