— Клянусь своим здоровьем! — била себя в грудь Заболоцкая и не скупилась на всё новые и новые комментарии. — Ну, думаю, ваще обнаглел, гнида! При живой Люське взял и притащил с собой на премьеру постороннюю девку. Я, естественно, потом навела справки — никто из наших эту шлюху не знает… Но, если б ты меня спросила, я бы сказала, что она стюардесса. Тип такой. Длинноногая, смазливая, но жутко простоватая, крашеная блондинка. Ноль эмоций на фейсе. Мозгов, сразу видно, ни х… Точно, Люськ, «Ту-104» идет на посадку! У-у-у-у-у! — загудела тоже абсолютно косая Нонка, и ее рука лодочкой стремительно спланировала вниз.
Стюардесса?! Такой вариант не приходил Люсе в голову, а между тем он многое объяснял: похоже, Марк действительно вылетел из Геленджика ближайшим рейсом, но в самолете познакомился со стюардессой и влюбился в нее без памяти. Поэтому-то он и вернулся домой не раньше своего письма, как обещал, а через два дня после письма.
— Точно! — припечатала Нонка, хлопнув ладонью по столу. — Заклеил эту аэрофлотовскую дешевку на обратном пути, а потом утюжил ее где-то на стороне.
— Но у него в чемодане были мокрые плавки и полотенце! — со слезами взмолилась Люся, еще более несчастная, чем минуту назад: значит, Марк изменил ей не сегодня, а гораздо раньше и бессовестно лгал той ночью, когда они выясняли отношения, и тем счастливым безоблачным утром тоже.
И вдруг она отчетливо вспомнила, что у его партнерши по голым пляскам были длинные черные волосы. Они спадали с ее запрокинутой головы почти до самого пола… То есть он не любил ту стюардессу?
— Твою мать! При чем здесь любовь, честное слово?! — возмутилась Нонка. — Поднадоела бортпроводница, снял другую шалаву… длинноволосую… Бабник — он и есть бабник. Что с него взять? Но каким же надо быть редкостным говном, чтобы так поступить с тобой!
Время от времени на кухню заглядывал Петя. Ну, Петя и Петя, ничего особенного. На улице, в шапке и в куртке, вроде бы еще более или менее представительный, а в домашней обстановке — вообще никакой. Плотный, лысоватый дядька в затрапезном тренировочном костюме. С Марком не сравнить.
— Пожалуйста, не матерись на всю квартиру, — сердито бурчал он. — Юрий Борисович, кажется, еще не спит.
После коньяка уговорили полбутылки прокисшего рислинга, и Нонка во втором часу ночи откомандировала Петю за подкреплением к таксистам. Водку пили уже втроем, вместе с замерзшим Петей. Опрокинув в себя полстакана, он закусил уцелевшей черной горбушкой, закурил сигарету без фильтра и, заблестевшими глазами исподлобья поглядывая на Люсю, стал слушать, как она переживала, что с Марком что-то случилось, как бросила больную маму и больную Лялечку, примчалась к нему, зашла в квартиру, а там — оргия…
— Вот твари! По-моему, надо им отомстить! Ты как считаешь, Петьк?
— Угу, — кивнул он и развернулся всем корпусом к Люсе: — Желаете, чтобы я вызвал сих извращенцев на дуэль?
— Нет, что вы, — в смущении пролепетала она и уставилась в пустой стакан. Под Петиным ироническим взглядом как-то неожиданно отрезвев, она сразу устыдилась своих пьяных слез, бессвязных речей, а главное — ну зачем она без зазрения совести, как самая примитивная баба, перемывает кости человеку, которого любила еще вчера?!
— Ха-ха-ха! — между тем закатилась Нонка. — Не современный ты человек, Петюня! Лучше мы с Люськой напишем на них телегу в ЦК КПСС! Так, мол, и так, дорогой товарищ Андропов… в связи с провозглашенной вами линией на преодоление негативных явлений в жизни нашей родной Коммунистической партии… требуем изгнать с идеологического фронта злостных алкоголиков и извращенцев Маркса К. и Гришку… Люськ, как его по фамилии, этого голожопого деятеля?
— Штуцер.
— Как?.. Ха-ха-ха!.. Что ж он, б…, так дискредитирует приличную нацию!.. Петьк, ты куда?.. Ха-ха-ха! — вновь заливисто расхохоталась Нонка, кивнув на испуганно подскочившего Петю, который бросился поплотнее прикрыть дверь. — Смотри, Люськ, наш Брускин уже понесся искать секундантов! Петюх, я понимаю, обидно за нацию, но ты садись, не переживай! Хрен с ним, со Штуцером!
— Кончай орать на весь дом, — попытался урезонить ее Петя. — Юрия Борисовича разбудишь.
— Правда, Нонн, давай потише, — поддержала его Люся, но Заболоцкая уже вошла в раж и, разливая остатки водки, опять, громко матерясь, понесла по кочкам групповушников — Марка, Гришку и их шалашовок за три рубля мелочью.
Водка обожгла Люсе горло, сделалось нестерпимо жарко и душно. В голове все поплыло и перемешалось: сначала почудилось, что она здесь на поминках по Елене Осиповне, потом — что это поминки по Марку. В сущности, так и было. Того прекрасного Мара, которого она любила, больше не существовало. Пьяным издевательским смехом и бесконечной грязной руганью Нонка похоронила его окончательно.
— Ой, ребята, чего-то мне хреново, — вдруг побледнела Заболоцкая и, заткнув ладонью рот, выскочила в коридор.
