Одно из двух, подумала Люся, либо то давнишнее представление, в силу страстной влюбленности, не соответствовало истине, либо, что скорее, бывший эстет, тонкий ценитель поэзии, занявшись масскультурой, пал очередной жертвой этой самой «культуры», неизбежно оглупляющей не только ее пользователей, но и создателей. Видать, перебрал с чтением бредовых сценариев.
— …В прошлой жизни, при советской власти, Ирма была художницей по костюмам, а все художницы, как ты, наверное, заметила, — особы исключительно экстравагантные. Какая-нибудь хламида, шаль с кистями, преувеличенно крупные украшения: перстни размером с яйцо, тяжелые браслеты, коралловые бусы в несколько рядов… На других все это смотрится нелепо, по-маскарадному, но не на Ирме. Любая мишура на этой необыкновенно интересной, а-ля Симона Синьоре, блондинке бальзаковского возраста казалась драгоценностями, извлеченными из нефритовой шкатулки ее петербургской бабки, княгини Юсуповой…
«Приехали! — едва не прокомментировала Люся вслух. — Ну, и здоров же ты приврать! Какое отношение может иметь родственница Додика к князьям Юсуповым?» Но выводить Марка на чистую воду она не стала. Как говорится, мели, Емеля, твоя неделя!
Намолол он вагон и маленькую тележку, однако, если отбросить неубедительную романтическую шелуху и разделить на шестнадцать, сухой остаток уместился бы в чайной ложке: безработный артист, молодой, красивый мужик продался с потрохами богатой бабе бальзаковского возраста. То есть тетка была старше него как минимум лет на десять — пятнадцать, а в прошлой жизни, и сомневаться нечего, в свободное от костюмов время, промышляла тем же самым, что и ее кузен-фарцовщик. Одним словом, деловая. Так это называлось в годы строительства коммунизма.
Не то чтобы Люся очень уж осуждала Марка — так или иначе, все продались, кто мог продаться, кто богатой бабе, кто богатому мужику, кто власти, время такое продажное, ненасытное, — но слушать все равно было противно. Никто ведь его за язык не тянул, чтобы подробно расписывать приданое будущей супруги и партнерши по бизнесу: пятикомнатную квартиру, картины, старинные гравюры, коллекцию саксонского фарфора, японских нэцкэ и так далее — и при этом заявлять, надувая щеки: «Питер тех лет произвел на меня впечатление глухой, убогой провинции, но, переступив порог ее квартиры на Невском, я ощутил дух истинной культурной столицы России!»
Подкрепив высокопарное заявление восторженным рассказом о выдающихся предках своей художницы — знаменитых артистах из Александринки, живописцах, гениальных музыкантах, — но без ссылки на имена (прямо по Райкину: лауреатский, всемирно известный, забыл фамилию), Марк заболтался, зарапортовался, как гоголевский Хлестаков, и в потоке его самодовольного хвастовства проскочила одна маленькая деталь — папашка «княгини» был известным ленинградским ювелиром.
— Итак, мы объединили наши усилия и материальные возможности и создали в Питере свой продюсерский центр. Однако, доложу я тебе, пришлось побегать! Особенно Ирме, — признался фанфарон, неожиданно изменив самому себе, всегда и везде играющему только главную роль, и начал превозносить деловые качества супружницы: пробивную силу, энергию, редкостное деловое чутье, фантастическую трудоспособность, — но почему-то в прошедшем времени: пробила, реализовала, была.
— А почему «была»? — не удержалась Люся. — Ты и с ней уже успел развестись?
— О, нет! — рассмеялся Марк. — Просто Ирма умерла четыре года назад. Рак… но, умоляю, Лю, не будем об этом! Я не выношу медицинских подробностей. Давай сменим пластинку. Кстати, о чем ты хотела поговорить со мной?
— Пошли! — разозлившись, скомандовала она, перепрыгнула через канаву и зашагала по лесной тропинке к блестевшему за деревьями озеру… Ничего себе! Другие об умершей собаке не могут вспоминать без слез, а у нашего вдовца-огурца ни один мускул не дрогнул на лице. Хорош гусь!
Спонтанное решение посоветоваться с ним уже казалось невероятной глупостью, полным наивом. В самом деле, как можно было рассчитывать, что редкостный эгоцентрик, эгоист до мозга костей с возрастом превратится в человека, способного всерьез проникнуться чьими бы то ни было проблемами? Помощи от него будет как от козла молока!
И все-таки ей отчаянно хотелось выговориться, выпустить пар, облегчить душу. Кстати, не исключено, что, проговаривая все обстоятельства, удастся поймать то самое главное, ключевое слово, которое и подскажет единственно правильный выход.
За три недели прохлады и дождей измученная природа, кажется, отдохнула от любителей проводить выходные на ее лоне. Свежей ползучей кашкой затянулись черные раны от костров и мангалов на берегу. Вытоптанная, пожухлая трава зазеленела, задрапировав сочными стеблями горы мусора, оставшиеся от орд купальщиков, а родниковое озеро, летом обмелевшее, взбаламученное ребятней и лихими пьяными компаниями, разлилось широко и привольно, так что далекий противоположный берег с каймой золотого леса словно бы еще отодвинулся. Тихо набегала на песок чистая волна, без желтой летней пены и окурков.
