— Они заняты, я сама дала им работу, — виновато ответила графиня и осторожно стянула сапог с его ноги. — Ты же знаешь, что мне это не в тягость, а даже приятно.
Сняв второй сапог, она встала и заботливо посоветовала:
— Ты бы придвинул кресло поближе к огню: здесь давно не топлено. Ах, если бы я знала, что ты приедешь! — вздохнула Розмари.
— Матушка, Вы единственная женщина, которая меня любит! — Граф привстал и поцеловал мать.
Эта знатная женщина, с пренебрежением смотревшая на добрую половину населения Англии, суровая и деспотичная, как со слугами, так и с детьми, расплылась в улыбке и даже прослезилась. Сын был её господином, она — его служанкой; для неё не было похвалы выше, чем поцелуй сына. Его воля — высший закон, исполнения его желаний — смысл её жизни. Если бы ей пришлось выбирать между Роландом и кем-либо ещё, даже Богом, она бы, не задумываясь, выбрала сына.
Убедившись, что ему больше ничего не нужно, графиня присела на маленькую скамеечку и протянула озябшие руки к огню.
— Она из тебя всю душу вынула, эта баронесса, — ревниво пробормотала она. — Бывало, с коня месяцами не слезал — а возвращался здоровым и румяным, а тут заглянул к ней на денёк — и осунулся. Да мало ли в Англии невест? Брось ты её, не то погубит она тебя. Хоть один раз послушай мать!
— Замолчите! — резко оборвал её сын. — Не смейте говорить о ней дурно. Никогда, слышите!
— Как прикажешь, сынок.
Роланд откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Внезапно лицо его передёрнулось, словно от боли. Он резко выпрямился и с тупой сосредоточенностью уставился на огонь. Обеспокоенная мать молча наблюдала за ним со своего места, не решаясь ни встать, ни заговорить с ним.
— Завтра я уезжаю, — наконец глухо сказал граф, приложив к напряжённому лбу ладонь. — Распорядитесь.
Графиня кивнула и подняла с пола корзинку с рукоделием. Конечно, она хотела, чтобы он задержался дома, ведь она так давно его не видела, но, раз он решил, не ей ему возражать.
— Это всё из-за той никчёмной девчонки! — подумала она и с грустью посмотрела на сына. — Бедный мальчик, почему он не женится на другой?
Гвендолин и Флоренс сидели на подушках в одной из темных комнат рядом с главным залом и обсуждали последний рыцарский роман, привезенный из-за моря поэтами-скитальцами. Обе жаловались на то, что так и не смогли дослушать его до конца. Потом Флоренс, более искусная в науке врачевания, чем её старшая сестра, поделилась с ней рецептом приготовления мази, которая, по её словам, избавляла от внутреннего жара.
Потом они вспомнили о том, как ловили с утра разбежавшихся поросят. В глазах у них заблестели озорные искорки; сестры смеялись, перебивая друг друга, перебирая в памяти события минувшего утра, когда маленький верещавший поросенок, чуть не перевернул вверх дном всё дворовое хозяйство и, забежав на кухню, до смерти перепугал кухарку.
— Так вот какую работу вам мать дала! — Занавеска резко отдернулась, и перед ними появился Роланд, заслонив единственный источник света. — Сидят и лясы точат, бездельницы! А ну вставайте, отдерите свои задницы от пола и ступайте на кухню: там работа всегда найдется. Ну, чего расселись?
Флоренс беспрекословно вышла вон. Вслед за ней выскользнула Гвендолин.
Но мир и тишина воцарились в доме ненадолго.
— Ах ты безмозглая безрукая тварь! — Норинстан разошелся не на шутку — и все из-за того, что Гвендолин споткнулась и нечаянно облила его элем. Она стояла, потупившись, не выпуская из рук злополучного кувшина. — Ты хоть видишь, что ты натворила, неуклюжая скотина?
— Я нечаянно, — прошептала Гвендолин. — Я всё подотру.
— В чем я завтра поеду? Ты, что, думаешь, что за ночь одежда высохнет?
— Высохнет, брат. Я её у камина развешу…
— И спалишь её? Дал же Господь такую сестру! — Он засунул руку под мокрую рубашку и извлек из-под неё мокрый кусок пергамента. Текст на нем расплылся, прочитать не было ни малейшей возможности.
— Ах ты дрянь! — Роланд в ярости швырнул пергамент на пол и ударил сестру. Кувшин упал и разбился. — Это денег стоит, больших денег, гораздо больших, чем ты, пигалица!
Гвендолин наклонилась, чтобы подобрать осколки, Роланд толкнул её, и она упала лицом в испорченный пергамент.
— Безмозглая дрянь, что я теперь буду делать? Ты только и можешь, что хихикать по углам. Учить, учить тебя надо, палкой тебе ум в голову вколачивать!
Гвендолин всхлипнула, ощущая свою никчемность.
Он ударил её ещё пару раз и, когда злоба в его душе улеглась, пнул ногой пергамент:
— Вставай, лентяйка, и перестань хныкать! Твоя кислая рожа не может вызвать ничего, кроме омерзения. Уж разжалобить этим ты точно никого не сможешь.
Сняв рубашку, Роланд бросил её сестре; она хлестнула её по лицу:
— Выстирай это и все остальное. Если к завтрашнему не высохнет, пеняй на себя!
Гвендолин кивнула. Она знала, что испортила любимую, «счастливую», рубашку брата.
Конец 1281 — июль 1283 года.
