— Никогда бы не подумал, что дух предательства зарождается так быстро! — усмехнулся граф, стегнув перешедшую на шаг лошадь. — Оказывается, монфорский дух куда живучее, чем нам казалось. Хорошо, что хватило ума остаться под знамёнами короля. Но вот зачем его понесло в эти горы? Его не звали, мог бы спокойно греться у камелька и думать о душе, а не вспоминать свою бурную молодость. Что ж, если он сломает себе шею, на то воля Божья! А если вернется, то пусть благодарит меня, что я не донёс на него, хотя должен был бы. На его месте я был бы осторожнее в разговорах.
— А Уоршел-то в последнее время совсем распоясался, — Роланд нахмурился. — Мало того, что смеет сомневаться в королевской власти, так ещё грозит мне свадьбой Жанны со своим соседом. Ничего, я его образумлю! Пару недель на хлебе и воде в моём подземелье — и король получит назад свою заблудшую овечку. А если захочет пойти по стопам Монфора, я немедленно разорву помолвку и позабочусь о том, чтобы о его воззрениях узнал шериф. Но сначала нужно уладить дела с Идом и его семейкой. Как бы эти полоумные не подпалили мой замок, позабыв о родстве. Не мало ли я им дал? Они ведь за золото родную мать продадут!
Графу Норинстану действительно было за что упрекать барона Уоршела, и дело было вовсе не в его политических воззрениях. Опьянённый мыслью о почти состоявшемся родстве с влиятельным графом, Джеральд вёл себя с будущим зятем чересчур смело, даже фамильярно, чего Роланд не мог стерпеть. В отличие от Уоршела, он не забывал о своём титуле, королевских кровях своей матери и княжеских корнях своего отца и просто не мог допустить, чтобы какой-то провинциальный барон, которому посчастливилось породниться с известной графской семьёй, посмел говорить с ним неравных. Не забывал и намеревался положить этому конец.
Марта с растрёпанными волосами сидела на краю дороги, свесив ноги в канаву. Её некогда белый барбет самым безобразным образом сполз на плечи; подол котты из добротной шерстяной материи был запачкан грязью. А ведь некогда она так гордилась тем, что одета, как зажиточная горожанка, и кокетливо повязывала на шею косынку или хвост того же барбета.
Марта безо всякого аппетита жевала кусок хлеба и периодически поглядывала на дорогу покрасневшими от бессонницы глазами.
— Он должен здесь проехать, обязательно должен, — словно пытаясь убедить себя в правдивости своих слов, шептала молодая женщина. — Он увидит меня и поймёт, как плохо обошёлся со мной. Это родные велели ему так поступить со мной. Барон меня любит, очень любит и обязательно вернётся ко мне. Он не может бросить детей, ведь Мартин… Он, он такой славный, весь в отца! — Марта не выдержала и всхлипнула.
— Пусть, пусть он женится, — она в любовном исступлении целовала подаренное Фарденом простенькое колечко, — я ведь всегда знала, что никогда не буду его женой, но лишь бы он не прогонял меня! Да, он проедет мимо, увидит меня и заберёт с собой.
У неё в голове не укладывалось, что боготворимый ею Клиффорд Фарден может бросить её, как надоевшую игрушку; она была убеждена, что, несмотря ни на что, он будет любить её до конца жизни так же сильно, как и она его.
— Мы заедем за нашими детками и уедем далеко-далеко, — мечтала Марта. — Моё сердечко больше не будет трепетать за него, как тогда. Бог мой, как я боялась найти его среди убитых! Моего красивого, хорошего… Но его не убьют никогда, потому что его Марта будет днём и ночью молиться за его душеньку святому Адриану и святой Ирине.
Её всепоглощающая любовь готова была простить ему всё, даже их последнюю встречу.
Марта видела барона неделю назад. Он был не один, но это не остановило её. Она напоминала ему о былой любви, просила позволить ей стать его служанкой, а он… Он ударил её по лицу. Марта и не думала укорять его; она встала перед ним на колени, целовала его одежду… Барон рассердился, пнул её ногой в живот и послал ко всем чертям. Марта в молчаливой мольбе вытянулась перед ним на земле. Фарден за волосы поднял её на ноги и потащил к товарищам.
Они глумились над ней, смеялись над несчастной, с растрёпанными волосами распростершейся в кругу мучителей. Стоило Марте заикнуться о любви к Клиффорду, как тот бил её. А потом под громкое улюлюканье приятелей барон её выгнал.
Тогда она долго плакала, кляла свою горькую судьбу, но ни в чём, ни в чём его не обвиняла. Во всём виновата она, она сделала что-то не так, раз он прогнал её.
Марта не желала вспоминать об этом. Она завернула остатки хлеба в кусок грубой холщовой материи и привязала его к суковатой палке. Подняв с земли шерстяной платок, она перекинула ноги на дорогу, согнула их в коленях и обхватила руками. Борясь с дремотой, Марта напряжённо вглядывалась в сумерки, искренне веря в то, что Бог смилуется над ней.
Так она просидела всю ночь, но барон де Фарден по этой дороге не проехал.
