Определившись с планами, я послал запрос библиотеке. Меня интересовало воспоминание о предпоследней беседе с Квирреллом. Секунду спустя в подставленную ладонь влетел соответствующий увесистый томик. Легкое мысленное усилие — и книга в моей руке трансформируется в маленькую флэшу, которая вставляется в соответствующее гнездо системника. Ведь прежде чем редактировать память, следовало сохранить оригинал. Иначе можно самому поверить в фальшивые воспоминания.
Подозреваю, изображенный в каноне Локхарт совершил именно эту классическую ошибку начинающего легилимента, вжившись в придуманный им самим образ всезнающего героя. Конечно, его поспешное признание, сделанное для детей непосредственно перед разборками с василиском, наверняка является выдумкой писательницы (или срежессированной Дамблдором постановкой) — уж больно надуманным и неправдоподобным выглядит данный эпизод, но вот все остальные детали поведения писателя, демонстрировавшего крайнюю степень нарциссизма, прекрасно укладываются в эту картину.
Гилдерой забирал воспоминания у реальных магов, редактировал их у себя в подсознании, представляя себя на месте 'доноров', переводил в текстовую форму, а после не считал нужным удалять. Не знаю, чем он руководствовался — опасением появления нестыковок в образах персонажей, которые продолжат фигурировать в последующих романах, или поддался синдрому создателя, возлюбившему свое творение, но вскоре волшебник закономерно начал считать их реальными.
Да, Локхарт еще помнил способ появления у себя этих воспоминаний, ведь маг продолжал колесить по миру в поисках интересных сюжетов, однако парадокс его абсолютно не смущал. Ведь Нарциссу нравилось наслаждаться восхвалениями поклонников и принимать восторженные комплименты уже не в роли знаменитого писателя, а в качестве бесстрашного охотника на монстров. И я уверен, канонному Дамблдору, разгадавшему несложный ребус, не составило труда затащить Гилдероя в школу и заставить писателя поучаствовать в воспитании Избранного. Шантаж — вот истинная причина, побудившая Локхарта стать преподавателем, а вовсе не падение популярности, проблемы с издательством и прочие аргументы, которые понапридумывали авторы читанных мною фанфиков.
Скопировав видеофайлы, я задумчиво оглядел кусочек пластика и отказался от соблазнительной идеи перевести архив воспоминаний Дамблдора в цифровой формат. Мне уже известно, что в книгах стертые воспоминания принимают форму вырванных страниц, а вот как найти вырезанный фрагмент в собранной на жестком диске коллекции документальных фильмов — ума ни приложу. Я пока не замечал в уголке циферок, показывающих время и дату съемки, поэтому даже вычисление хронометража не поможет.
Вздохнув, я вернул томику исходный вид и приступил к работе…
— И все же я решительно не понимаю, почему нельзя просто скрепить наш уговор магической клятвой, — произнес Квиринус, глядя на меня с неприкрытым недоверием.
— Потому что клятва — не воспоминания, ее невозможно ни стереть, ни заблокировать, — спокойно пояснил я. — В подсознании обязательно останутся следы, которые опытный легилимент распознает в два счета. Такова природа ментальной магии.
— А разве стертый фрагмент памяти опытного легилимента не насторожит? Причем не просто стертый, а уничтоженный без шансов на восстановление, как вы мне тут заявляли!
Тон профессора был ехидным. Оно и понятно, ведь наша беседа шла уже битый час, а результатов пока видно не было. Устало вздохнув, я снял очки, помассировал пальцами виски и ответил:
— Разумеется, насторожит. Однако чтобы его обнаружить, нужно точно знать, где искать. А даже если Реддл вдруг станет просматривать всю твою жизнь, грамотная 'склейка' нетронутых сцен не оставит ему ни шанса.
— Склейка? — переспросил Квиррелл. — Значит, именно поэтому перед началом разговора вы заставили меня рассматривать ту уродливую картину? Чтобы после 'обливиэйта' снова подвести к ней?
Смерив профессора укоризненным взглядом, я покачал головой:
— Эх, Квиринус, ничего ты не понимаешь в искусстве! Уродливую… Это же репродукция 'Предчувствия гражданской войны' Сальвадора Дали! Я так старался, а ты даже не оценил символизм моего выбора.
Разочарованно вздохнув, я водрузил очки на переносицу и откинулся на спинку кресла, не мешая мужчине размышлять.
— Знаете, пожалуй, я откажусь от участия в вашей затее, — наконец, выдал профессор. — Риск слишком велик, а вы даже не хотите предоставить мне никаких гарантий.
— Не буду спорить, опасность велика, — в очередной раз подтвердил я очевидное. — Но, согласись, награда тоже немаленькая. Пятьдесят тысяч галеонов, знаешь ли, на дороге не валяются. А гарантии… моего слова тебе недостаточно?
Уголок губ Квиринуса дернулся, наметив ухмылку:
— Не хочу обидеть, господин директор, но мне хочется чего-нибудь более существенного. Ведь вам намного выгоднее забыть об этом разговоре и выставить все так, будто я сам случайно столкнулся с Лордом и по собственной инициативе захотел предоставить ему свое тело… Кстати, а ради чего, собственно?
— Ради знаний и силы, конечно же! Уверен, это Том оценит.
