– Только то, что мы с тобой наблюдаем, приводит к разным результатам. Впрочем, разница может оказаться и поверхностной. Чем дальше, тем больше я в этом убеждаюсь. Ты описываешь события, видишь их, как часть масштабного полотна. Я же смотрю на лица, проносящиеся мимо, сливающиеся в одно, и должен постараться разглядеть их и запомнить.
– Откуда ты родом? – спросил Дукер.
Бард сделал глоток и аккуратно поставил кружку на стол.
– Вообще с Корела. Хотя я покинул его давным-давно.
– Из-за малазанского вторжения?
Бард со странной улыбкой изучал кружку, но руки держал при этом на коленях.
– Если ты про Сивогрива, то да.
– И какие же из бесчисленных россказней правдивы? Про него, в смысле?
Собеседник пожал плечами.
– Не задавай барду таких вопросов. Я исполняю все, и правду, и вымысел. Слова – даже их порядок – не имеют значения. Мы вольны ими распоряжаться, как пожелаем.
– Я слушал тебя последние несколько вечеров, – сказал Дукер.
– А, благодарный зритель. Я польщен.
– Ты исполнял отрывки из «Аномандариса», которых я до этого не слышал.
– Ты про незавершенные? – Бард потянулся за кружкой. –
Он сделал еще глоток.
– Значит, ты прибыл оттуда?
– А ты знаешь, что среди всех божеств мира не сыщется ни одного, который бы звался покровителем – или покровительницей – бардов? Как будто про нас забыли, бросили на произвол судьбы. Поначалу это меня коробило, но теперь я вижу, какой это на самом деле дар. Нам подарили неповторимую свободу и ответственность. Кстати, есть ли среди богов покровитель историков?
– Если и есть, то я о нем не слышал. Значит, я тоже свободен?
– Говорят, ты как-то в этом самом зале рассказывал историю Собачьей цепи?
– Всего один раз.
– А потом все пытался записать ее на пергаменте.
– Безуспешно. Что с того?
– Возможно, Дукер, описательная проза не подходит для этого рассказа.
– То есть?
Бард отставил кружку в сторону, медленно облокотился на стол и пристально посмотрел на историка бесцветными глазами.
– Потому что ты представляешь их лица.
Дукера вдруг охватила бессильная злоба. Он отвел взгляд и уставился на трясущиеся руки.
– Ты не можешь так говорить. Ты меня совсем не знаешь, – прохрипел он.
– Чушь. Мы, историк, не личные вещи обсуждаем, а свое ремесло. Как профессионалы. Я всего лишь скромный бард и хочу помочь тебе, по мере сил, раскрыть душу и выплеснуть все, что ее капля за каплей убивает. Раз не можешь найти свой голос, воспользуйся моим.
– Так ты за этим здесь? – спросил Дукер. – Стервятник, прилетевший на запах слез?
Бард вскинул брови.
– Нет. Ты вообще ни при чем. Я здесь… по другим делам. Мог бы сказать больше, но не стану. Не смогу. Пока у меня есть время, предлагаю вместе сочинить эпическую историю, которая будет сокрушать сердца и тысячу поколений тому вперед.
И вот тогда по лицу историка потекли слезы. Однако, собрав в кулак оставшуюся смелость, он кивнул.
Бард взял кружку и откинулся на спинку стула.
– История начинается с тебя и заканчивается тобой. Только то, что ты видел, только твои мысли. Не надо говорить, что думали и чувствовали другие. Мы с тобой не рассказываем, а лишь
– Да. – Дукер снова посмотрел в глаза, в которых скрывалась – и была надежно запечатана – вся скорбь мира. – Как тебя зовут, бард?
– Зови меня Рыбак.
Чаур лежал на полу возле кровати, свернувшись калачиком, храпел и подергивался, будто спящий пес. Хватка посмотрела на него, потом снова откинулась на матрас. Как она сюда попала? И что за теплое ощущение между ног? Правда ли они с Баратолом… И если да, помнит он больше или меньше? Ах, сколько вопросов сразу, да еще голова напрочь отказывается соображать!
Чьи-то шаги по коридору, затем голоса, из-за двери слов не разобрать, гортанный смешок. Это не Дымка или кто-то еще из знакомых, остается та чужеземка, Скиллара. В памяти вдруг всплыл образ, как Хватка сжимает ее груди обеими руками, а Скиллара смеется – точно так же, только более томно и победоносно.
Чаур шумно выдохнул, отчего Хватку прошиб жар. Нет-нет, с этим ребенком она такого сделать не могла. Есть же, в конце концов, предел – должен быть…
В дверь постучали. Звуки доносились как сквозь вату.
– Дымка, ты? Заходи.
Бесшумно, словно кошка, Дымка проникла в комнату. Лицо у нее было напряженное от еле сдерживаемых эмоций.
– Я ничего не помню, так что не начинай.
И тут Дымка не выдержала. Сотрясаясь от приступов хохота, она сползла по стенке.
Чаур, недоуменно моргая, сел, затем тоже начал смеяться.
Хватка смерила Дымку убийственным взглядом.
– Чего ржешь?
Дымка с трудом взяла себя в руки.
– Они нас буквально на руках дотащили сюда. А потом мы проснулись, обуреваемые только одним желанием. Сопротивляться было бесполезно!
– Нижние боги… – Хватку передернуло. – Что, и Чаур?…
– Нет, Скиллара первым делом уложила его спать.
