В конце концов, он был не чем иным, как идеальным воплощением стяжательства. Способным ухватить руками то, к чему остальные лишь тянутся, собрать в свои арсеналы все оружие мира, а потом, рассекая его уверенными ударами, придать миру новую форму, сделать его таким, каким пожелает, – и кто отказался бы занять его место? Да, они могли его ненавидеть, более того, должны были ненавидеть, поскольку он воплощал в себе идеальный успех, и само его существование было издевательством над их неудачами. А творимое им насилие? Что ж, стоит лишь глянуть, как то же самое происходит повсеместно в меньшем масштабе. Муж, неспособный удовлетворить жену, и потому набрасывающийся на нее с кулаками. Наглый уличный подросток, поваливший жертву на брусчатку и выкручивающий несчастному руку. Благородный, проходящий мимо умирающего от голода нищего. Вор с жадными глазами – нет, никто из них в самой своей основе ничем от него не отличается.
Так что можете сколько угодно ненавидеть Каллора, тем более что он сам себя ненавидит. И даже это удается ему лучше вашего. Врожденное превосходство выражает себя самыми разными способами. Пусть мир скрипит зубами – он ответит ему все понимающей улыбкой.
Он шел, и место, откуда он начал свой путь, было теперь далеко, далеко позади, место же, куда он направлялся, все приближалось, шаг за шагом, так же неотвратимо, как ползущий мимо пейзаж. Пусть стражи лают, пусть ястребы следят за ним внимательным взором. Семена путешествуют вместе с его ногами в поисках новых миров. Он шел, а в памяти у него оживали воспоминания, разворачивались, словно истрепанные пергаменты, все в складках и швах; сыпались из холщового мешка, с самого его дна, словно вспугнутые крысы, и с треском лопались, обдавая все дождем сушеных бабочек и дохлых насекомых.
Он идет, бледный и перепачканный кровью, по украшенному самоцветами коридору и волочит за ногу труп жены – одной из бесчисленной их последовательности, – а руки ее вяло тянутся следом, словно дохлые змеи, словно змеи с перерезанным горлом. В глазах ее, когда она неотрывно смотрела на него утром, не было ни тени предупреждения, ни даже пыльной патины – а он сидел за столом напротив и расставлял между ними в ряд Столетние Свечи. Приглашая ее в растянутую во времени жизнь, обещая бесконечное наслаждение – ожидающий их праздник не будет знать конца, и ограничивать себя тоже не потребуется. Они будут говорить на языке излишеств. Расстелив перед собой непрерывно расширяющуюся карту, станут отмечать на ней амбиции, которые пора бы уже удовлетворить. И остановить их не сможет ничто, даже смерть.
С ней случился приступ безумия, хлынувшего, словно кровь из перерезанной артерии, – другой причины быть не могло. Значит, безумие. Только сумасшедшая могла отказаться от столь многого. Из того, что он ей предложил. Столь многого, да,
Теперь он знал, почему она покончила с собой. Когда тебе предлагают
Еще один сладкий пергаментный сверток: разворачиваясь, он пахнет цветами. Каллор стоит на коленях рядом со своим боевым конем, Вадероном, а животное исходит кровавой пеной, не отводя от него единственного видного ему глаза, и словно спрашивает: стоило оно того? Что ты сумел приобрести в обмен на мою жизнь, мою кровь, конец моих дней?
Во все стороны от них простирается поле битвы. Кучи мертвых и умирающих, людей и животных, дшеков и тартено тоблакаев, разбросанные тут и там форкрул ассейлы, вокруг каждого – сотни трупов, тех, кто защищал своих боевых вождей, и тех, кто безуспешно пытался убить демона. Сухой земли нет, кровь – словно густеющее на жаре неглубокое море, и глаз, глядящих в никуда, гораздо больше, чем тех, что взирают сейчас на этот кошмар, отыскивая друзей и родичей.
Раздаются крики, но кажется, что они далеко – за много лиг от Каллора, стоящего на коленях рядом с Вадероном не в силах оторвать взгляд от его единственного глаза. Обещанное братство отброшено в багровую грязь. Безмолвные обеты чести, храбрости, службы и вознаграждения стекают по обломку копейного древка, торчащего из широкой могучей груди животного. Вадерон поднялся на дыбы, приняв удар, нацеленный в самого Каллора, поскольку животные слишком глупы, чтобы что-нибудь понимать.
Понимать, что войну эту начал сам Каллор, сам призвал сюда смерть и резню.
Что Каллор, стоящий сейчас рядом на коленях, его хозяин, на деле лишь отвратительная, жестокая личность, кожаный мешок, переполненный ядом и злобой, завистью и путаным детским эгоизмом, требующим, чтобы одновременно с ним теряли и все остальные.
