– Он не почуял в вас обоих, – проговорила Самар Дэв, – ни малейшего испуга. Одного этого ему хватило, чтобы заколебаться. – Тон ее был резким, она чуть ли не швырялась словами. И сама не понимала, что ее так взбесило. Возможно, это было лишь последствием перенесенного ужаса, который никто из спутников не счел нужным с ней разделить. И это ее как бы… принизило.
Путник не отводил от нее внимательного взгляда, и ей хотелось на него заорать. Однако когда он заговорил, слова его были спокойны.
– Древние боги войны возвращаются.
– Войны? Бог войны? Но им же был Фэнер? Вепрь?
– Фэнер, Тогг, Фандерея, Трич и, – пожал он плечами, – Дэ нек Окрал. Кто знает, сколько всего их было. Я бы предположил, что возникали они в зависимости от того, где жили им поклоняющиеся, – и какой именно хищник был могущественней прочих, самым жестоким…
– Но такого среди них не было, – перебил его Карса Орлонг. – Могущественней прочих. Этот титул принадлежит нам, двуногим охотникам, ясноглазым убийцам.
Путник по-прежнему всматривался в Самар Дэв.
– Жестокость хищников была лишь отражением жестокости в душах им поклоняющихся. Именно это их и объединяло во время войны. С вепрями, тиграми, волками, огромными медведями, что не ведают страха.
– Значит, вот к чему привело падение Фэнера? – уточнила Самар Дэв. – Все эти давно забытые ископаемые повыползали наружу, делить наследство? Я только не понимаю, наш-то медведь здесь при чем?
– Это был бог, – ответил Путник.
Карса сплюнул в огонь.
– Неудивительно, что я такого зверя раньше никогда не встречал.
– Но они когда-то существовали, – ответил Путник. – И царствовали над этими равнинами, пока не лишились всего того, за чем привыкли охотиться, и не исчезли – вместе с другими горделивыми созданиями.
– Вот и богу тому было б лучше отправиться следом, – проворчал Карса. – У войны и без того слишком много ликов.
– Довольно неожиданное для тебя утверждение, – фыркнула Самар Дэв.
Карса уставился на нее поверх языков костра, потом вдруг ухмыльнулся – казалось, трещины татуировок у него на лице вдруг широко раскрылись.
– Достаточно и единственного.
– По-настоящему я боюсь лишь одного, – сказала она. – Когда ты наконец разделаешься с цивилизацией, окажется, что в роли господина всего на свете ты ничуть не лучше, чем те, кого ты сверг. Ты отыщешь последний уцелевший трон, усядешься на него и обнаружишь, что тебе там вполне удобно.
– Пустые страхи, ведьма, – отозвался Карса Орлонг. – Я не оставлю никакого трона, поскольку сокрушу их все до единого. И если, завершив все это, я останусь единственным выжившим во всем мире, то буду лишь доволен.
– А как же твой народ?
– Я слишком долго прислушивался к тому, что нашептывали Байрот Гилд и Дэлум Торд. То, как мы живем, – лишь менее умелая разновидность того, как живут все остальные народы. С их любовью к разрушению, с их страстью убивать все живое, как если бы оно им принадлежало и для того, чтобы эту принадлежность утвердить, его надлежит уничтожить. – Он оскалил зубы. – Мы мыслим точно так же, просто у нас оно занимает дольше. Мы не столь… эффективны. Ты можешь сколько угодно твердить о прогрессе, Самар Дэв, но прогресс – не то, что ты думаешь. Это не инструмент в руках кого-либо из нас – в твоих, моих, в руках Путника. Не то, что мы могли бы по праву назвать своей судьбой. Знаешь почему? Потому что мы им не управляем. На это не годны ни ваши машины, ведьма, ни сотни тысяч прикованных к ним рабов – пусть даже мы и стоим рядом с плетью в руке.
Путник наконец отвернулся от нее и теперь изучал тоблакая с тем же самым изумленным любопытством, что она замечала и раньше.
– Что же в подобном случае, Карса Орлонг, – спросил он, – есть прогресс?
Тоблакай указал рукой на ночное небо.
– Медленное движение звезд, то, как заходит и восходит луна. День, ночь, рождение, смерть – прогресс есть движение самой действительности. Мы скачем у него на спине, но этого коня нам не приручить, и скакать он будет целую вечность – мы постареем, иссохнем и свалимся с него, а он даже не обратит внимания. В седло запрыгнет кто-то еще, но он не обратит внимания. Он может скакать без седока – и не обращать внимания. Он оставил далеко позади гигантских медведей. Волков – вместе с теми, кто им поклонялся. Яггутов и к'чейн че'маллей. И продолжает скакать, а мы для него – ничто.
– Ну так отчего бы не позволить нам на нем ехать? – вопросила Самар Дэв. – Оставь уже нам эту нашу треклятую иллюзию!
– Потому что, женщина, мы скачем на нем, чтобы охотиться, убивать, уничтожать. Скачем, как будто это одновременно наше право и наша обязанность.
– И однако, – спросил Путник, – разве сам ты не собираешься добиться именно этого, Карса Орлонг?
