Дань псам. Том 2 полностью

Практически никуда не годятся, решил он. Если бы не ради них, он никогда не стал бы бросать вызов Умирающему богу. Само собой, они этого в своем невежестве и не поняли. Даже умудрились вбить себе в головы, что спасли ему жизнь. Что ж, любое заблуждение можно обернуть себе на пользу, хотя бесконечные взгляды в его сторону – от которых так и несло ожиданием – уже начали приедаться.

Он крутанул кольца. Чик-чок… чик-чок…

О Чернокрылый Господин, я чувствую твою силу. И она меня не пускает. Скажи мне, чего ты боишься? Почему заставляешь меня тащиться этим бесконечным маршрутом?

Древние лиосан все понимали верно. Правосудие недвусмысленно. Любые объяснения демонстрируют, что внутри у каждого преступника скрывается трус, который с хныканьем пытается всех разубедить, отчаянно примеряет на себя маску за маской, тут же отбрасывая, чтобы попробовать следующую из набора. Маска я-не-виноват. Маска это-просто-ошибка. Вы-не-понимаете, и я-такой-беззащитный, и пощадите-я-сдаюсь – он мог представить себе все эти выражения на лицах, идеально круглые глаза, а в них столь же идеальная, бездонная жалость к самому себе (сюда, здесь всем найдется место). Милосердие – это порок, внезапный миг сомнения, грозящий пошатнуть огромное несокрушимое здание, которое и есть истинное правосудие. Маски нужны, чтобы посеять это сомнение, этот последний шанс виновного увернуться от причитающегося возмездия.

Жалость Чика не интересовала. В собственном понимании правосудия он не видел ни малейшего изъяна. Преступник рассчитывает на сострадание добродетельных, и использует это сострадание ровно для того, чтобы избежать того, что заслужил. Как могут добродетельные, будучи в здравом уме, угодить в подобную ловушку? Из-за этого преступники и процветают (поскольку играют по собственным правилам и не проявляют ни жалости, ни сострадания к тем, кто как-то провинился перед ними). Нет, правосудие обязано быть непорочным. А наказание – священным и не допускающим компромиссов.

Он этого добьется. Внутри своей маленькой армии, и значительно большей армии, которую обретет потом. Его народ. Тисте анди Черного Коралла. Мы больше не согласны гнить. Хватит с нас гаснущих костров, плывущей по ветру золы, жизней, что растрачиваются столетие за столетием, – ты слышишь меня, Владыка? Я заберу твой народ и свершу правосудие.

Над этим миром.

Над всеми богами и взошедшими, кто когда-либо дурно поступил с нами, предал нас, или просто косо посмотрел.

Ты увидишь, как они разлетаются по сторонам от ударов, лица в крови, маски сползли набок, в глазах угасает жалость к себе – и ее место занимает ужас понимания. На этот раз правосудия не избежать. Им пришел конец, всем до единого.

Да, Чик успел изучить историю. Он знал о лиосан, об эдур, обо всех совершенных ими ошибках, неверных суждениях, неуместном сострадании. Он также знал всю глубину совершенного Чернокрылым Господином предательства. Предательства Матери Тьмы, всех тисте анди. Тех, кому ты не помог в Андаре. Нимандра и его родичей.

И меня ты предал, Аномандр Рейк.

Солнце садилось. Кольца щелкали, и щелкали, и щелкали. Соляную равнину внизу залило золотое сияние, сгрудившиеся на берегу хижины выглядели сейчас живописно – хвала расстоянию, не позволяющему разглядеть подробности. Из их гущи поднимался дымок костра. Признак жизни. Пламя, способное отогнать наступающую тьму. Но не навсегда. Любой огонь угасает.

Верховная жрица отодвинула тарелку.

– Достаточно, – сказала она. – Еще немного, и я лопну.

Послушница первой ступени метнулась к ней, подхватила тарелку и устремилась прочь с такой поспешностью, что чуть было не рассыпала высящиеся на ней горой пустые раковые панцири.

Верховная жрица откинулась на спинку стула и обтерла с пальцев растаявшее масло.

– Все как обычно, – сказала она полудюжине сестер за столом. – Сети неожиданно приносят богатый улов, и что же мы делаем? Пожираем все без остатка.

– Куральд Галейн не прекращает нас удивлять, – сказала Третья сестра. – Почему бы нам не ожидать продолжения?

– Потому, дорогая моя, что все когда-нибудь кончается. Харканас некогда окружали леса. Мы их вырубили.

– Тогда мы были молоды…