– Это не совсем ложь, не совсем ложь, друг мой. Не совсем ложь. А правда, что ж, она никогда не настолько правдива, как тебе кажется, а если и правдива, то ненадолго, ненадолго, ненадолго.
Овраг смотрел в тошнотворное небо над головой, где сквозь нечто, бурлящее подобно тучам серой пыли, россыпями пробивались отражения серебряных вспышек. Казалось, будто вот-вот что-то произойдет, нечто маячило на самом краю зрения. В сознании сквозило какое-то странное чувство, как если бы ему предстояло сейчас услышать самые дурные новости, диагноз смертельной болезни, с которой не справиться ни одному лекарю; он знал, что нечто уже близко, понимал его неизбежность, но не знал никаких подробностей, и ему оставалось лишь ждать. Жить и дальше в бесконечном предчувствии бесстрастного жестокого сообщения.
Если у существования столько разных граней, отчего горе и боль превосходят все остальные? Почему эти мрачные силы могущественней, чем радость, или любовь, или даже сострадание? И является ли гордость достойным ответом перед лицом всего этого? Или она – лишь поднятый повыше, чтобы видели остальные, щит, за которым прячется боязливая душа, никоим образом не способная выстоять перед катастрофой, особенно личной?
Он вдруг почувствовал приступ ненависти к всеобщей бессмысленности.
Кадаспала подбирался все ближе, но его выдавало еле слышное пыхтение – от усердия он начинал задыхаться, отчего его попытки подкрасться незаметно становились жалкими, почти комичными.
Он почувствовал движение, услышал негромкие стоны, и рядом с ним опустилась на корточки фигура. Овраг открыл глаза.
– О да, – сказал он с усмешкой, – тебя ведь призвали.
– Сколько еще битв ты готов проиграть, маг?
Вопрос его разозлил, но ведь ради того он и был задан?
– Так или иначе мне осталось не слишком много.
Драконус потянулся вниз, извлек лежащего между двух демонов Оврага и грубо бросил его ничком – задача вроде бы не из легких, поскольку Овраг был мужчиной довольно крупным, но против силы мускулов Драконуса маг почувствовал себя ребенком.
– Что ты делаешь? – вопросил Овраг, а Драконус взял его голову в ладони с обеих сторон и переплел пальцы пониже подбородка.
Овраг попытался отвести голову назад, выдернуть ее из сжимающегося захвата, но ничего не вышло.
Резкий поворот в сторону. В шее что-то отломилось, треск и щелчок отдались в черепе, короткая вспышка – возможно, боли, – а потом… ничего.
– Не совсем такое решение, как мне бы хотелось, – произнес Драконус над ним, – однако было ясно, что одними лишь словами тебя к сотрудничеству не склонить.
Овраг не чувствовал своего тела. Ниже шеи не было ничего, совсем ничего.
– Чтоб тебя обрекли на муки, Старший бог! Тебя и твою душу! На бесконечную пытку! Чтоб все твои мечты пошли прахом, чтоб твои родственники познали вечную печаль – пусть их тоже охватит отчаяние и уныние – чтоб все твои…
– Помолчи уже, Овраг. Мне сейчас не до этого.
Картина перед глазами Оврага закачалась, резко метнулась вбок и перевернулась – Драконус волок его туда, где он лежал раньше, где он требовался Кадаспале.
– Не шевели лицом, – прошептал Кадаспала прямо ему в ухо. – Я не хочу тебя ослепить и не хочу тебя ослепить. И ты сам не захочешь ослепнуть, поверь мне, сам не захочешь ослепнуть. Не дергайся, все это слишком важно, слишком, слишком, слишком важно и еще слишком важно.
Укол иглы, легкое жжение, но сейчас, поскольку это было единственным оставшимся ему ощущением, боль от укола показалось благословенной, словно милосердное божественное прикосновение, напоминающее ему про собственную плоть – что она еще существует, что кровь продолжает течь под кожей.
