Южные склоны хребта Божий Шаг оказались усеяны руинами. Раскрошившиеся купола, большей частью эллиптической формы, торчали вдоль ступенчатых террас, словно сломанные зубы. Их соединяли между собой невысокие стены, но и те местами рухнули – там, где вода, текущая со снежных пиков, словно зубилом прорубила в склонах русла и канавы, как если бы самим горам не терпелось поскорей смыть с себя остатки давно погибшей цивилизации.
Вода и земля заживляют все, что в этом нуждается. Вода и земля, солнце и ветер, вместе они сотрут любые следы, оставленные волей и разумом. Кирпичи рассыплются в крошку, соединявший их раствор, словно пыль, унесет ветер. Кэдевисс знала – эти горы сумеют смыть с себя все.
Понимание это ее порадовало, в подобных чувствах она мало отличалась от остальных тисте анди – во всяком случае тех, кого знала и знает. В отсутствии постоянства, в том, что любая самоуверенность, принадлежи она отдельной личности или целой гордой цивилизации, рано или поздно падет, заключалось тайное удовольствие. Остается всегда лишь тьма – за опустившимися в последний раз веками, в неосвещенных глубинах покинутых зданий, лишившихся своих богов храмов. Когда исчезает народ, любой его дом, от жалких хижин обездоленных и до дворцов, где обитали короли и королевы, делается склепом, могилой, в которой захоронены лишь воспоминания, да и те вскорости угасают.
Она подозревала, что жители деревни, расположившейся у подножия ближайшей горы на берегу резко отступившего вниз озера, ничего не знают о раскинувшемся у них над головами городе. Удобный источник обработанного камня и странного глазированного кирпича, не более того. Само собой, даже то немногое, что они могли знать, уже принесено в жертву сейманкелику – по мере того, как отряд приближался, делалось все ясней, что деревня лишена жизни, покинута.
На фоне гор фигурка Чика – шагавшего далеко впереди – соответствующим образом уменьшилась в размерах, напоминая сейчас муравья, вознамерившегося взобраться на холм. Несмотря на это, Кэдевисс обнаружила, что взгляд ее раз за разом возвращается к нему.
– Никогда еще не видел подобных городов, – сказал поравнявшийся с ней Нимандр.
– В куполах они явно знали толк, – заметил Клещик у них за спиной. – Но будем надеяться, что в тех руслах сохранилась чистая вода. Я весь просолился, словно кусок ветчины.
Переход через мертвое озеро оказался уроком на тему людских неудач. Давным-давно запутавшиеся в затонувших бревнах сети, гарпуны, якоря, крючья и какое-то совершенно неразумное количество затонувших судов. Смерть озера обнажила его предательскую сущность, таившуюся в острых подводных хребтах и мелях, в десятках окаменевших древесных стволов, торчащих из дна с того самого дня, как высоко в горах обрушилась плотина и поросшее лесом ущелье затопило наводнением. Рыбацкие и купеческие лодки, баржи, несколько изящных галер, свидетельствующих о военных конфликтах, кучки ржавых доспехов и прочие, не столь легко определимые предметы, – озерное дно могло служить наглядным учебным пособием по водным путям и тем идиотам, которым хватает неосторожности ими пользоваться. Кэдевисс вообразила, что если вдруг пересохнет море или целый океан, она увидит на дне его то же самое, только написанное еще более крупными буквами, россыпь потерь столь огромных, что дух захватит. И какой же смысл можно извлечь из разбитых вдребезги амбиций?
– Похоже, в деревне мы лагерем не встаем, – заметил Клещик, когда они увидели, что Чик попросту прошел россыпь приземистых домиков насквозь и направился вверх по склону.
– Если ему так хочется, он может идти хоть всю ночь, – сказал Нимандр. – Мы остановимся. Нам нужен отдых. Вода, да и самим помыться наконец! Нам нужно перераспределить припасы, поскольку взять с собой через горы повозку никак не удастся. Будем надеяться, что местные жители попросту все побросали, как и все остальные до них.
