Клизма, — хотел сказать Мих, но промолчал.
Тетка пообещала вернуться на завтра и получить какое-нибудь снадобье.
— Как же, найдешь ты меня здесь завтра, — буркнул себе под нос лекарь.
Вечером Мих с тревогой поглядывал на хозяев. Вон Мотри, здоровущая баба, и зубы у нее какие белые — наверняка в матерого волка перекидывается. А у мужика ее морда козья, забодает ночью, как пить дать. Мих с трудом попытался впихнуть в себя ложку супа. В мутном бульоне плавали куски картошки, моркови и мясные хрящики. Лекарь представил себе, чьи это могли быть останки, и ложка упала обратно в миску. Вся семья посмотрела на Миха с упреком и, как ему показалось, с вожделением.
— Вы кушайте, кушайте! — с надеждой попросил Мих хозяев. — Суп очень вкусный.
Много вкуснее, чем я, — добавил он про себя.
Позже, у себя в комнате, Мих первым делом пододвинул к двери тяжелый комод, на комод поставил стул и придавил все это поставленной на попа скамейкой, предварительно скинув с нее заботливо постеленное одеяло. Одеяло он накинул на плечи — для тепла. Вторым делом Мих плотно затворил ставни, накинул железные крючки на чуть проржавевшие петли, встал в дальнем углу и стал ждать.
Сначала все было тихо, а потом ночной воздух наполнился звуками. За окном подвывало, хрюкало, рычало, вздыхало тяжело и таинственно. Потом раздался протяжный, наполненный смертельным ужасом крик. Было такое впечатление, что невидимого в темноте беднягу режут заживо.
Кушают! Как пить дать, кого-то кушают, — Мих облился холодным потом и расстегнул кобуру. Так было спокойнее.
Прошло часа два. Звуки стали затихать. Мих расслабился, присел на пол. Напряжение немного спало, но теперь слипались глаза.
Бух!
Кто-то большой яростно бился в дверь с той стороны. Мих вскочил, подобрался. Подумал обреченно: «Началось».
Бух!
Застонали доски.
Бух!
Заскрипели петли.
— Уааау, — кровожадно завывали за дверью.
Бух! Бух! Бух! Бу…
Дверь подалась. Слетела с петель. В дверном проеме сцепились, пытаясь первыми ворваться в комнату, несколько громадных волков и, кажется, один медведь. Щерились красные пасти, щелкали клыки, летела шерсть.
Мих поднял «Смит энд Вессон» и не целясь выстрелил. Один из волков завалился на бок, заскулил громко. Запахло кровью, как на скотобойне. Остальные отступили, испугавшись звука выстрела.
Не дожидаясь, чем кончится дело, Мих, сдирая ногти, рванул ставни, вывалился из окна на улицу, поднялся на трясущихся ногах и побежал. Не разбирая дороги, падая, поднимаясь, налетая на заборы, перепрыгивая через узкие ограды, шипя и ругаясь самыми последними словами.
Опомнился он уже довольно далеко от проклятого городишки. Как раз у развилки с деревянными указателями. Вытер рубахой лоб, проверил содержимое заплечного мешка, поднял с дороги кусок красной глины, написал коротко на плохо обструганной деревяшке: «А пошли вы все на…».
Потом, хромая, долго ходил вокруг, выбирая дерево. Забрался на одну из высоких веток и стал ждать утра.
Глава седьмая
Ивка
Ивка сидела на шаткой табуретке возле тщательно выскобленного, хромого на все ноги стола из толстых досок и помогала хозяйке перебирать гречишную крупу. Рассыпала перед собой горсть круглых светлых зерен с черным пятном на боку, отодвигала в сторону порченные гнилью, а хорошие сгребала ладонью в медную миску.
На крыше выбивали барабанную дробь дождевые капли. Лило, не переставая, уже целую неделю. Небольшой караван Данников (да что там небольшой, так, повозки-развалюхи), с которым ехала Ивка, окончательно увяз на раскисшей дороге на третий день пути.
Горбатые старые драконы с заплесневевшей от постоянной влаги чешуей тянули изо всех сил, но караван застрял напрочь. В конце концов драконы выбились из сил и плюхнулись в лужу, что твоя свинья, и поднять их уже нельзя было никакими силами. Просидев день под телегой укрывшись рогожей и промокнув до нитки, Ивка решила дальше пробираться сама. Доковыляла до ближайшей деревушки и попросилась на постой.
Рыбацкая, судя по развешанным на заборах чиненным-перечиненным сетям, деревушка была небогатая, и в первом же доме Ивку с Хвостом пустили переночевать за три медяка, несмотря на то, что собака непереносимо воняла мокрой псиной, а Ивка нанесла кучу грязи на разбухших от воды сапогах.
Дом был ветхим, кособоким, пропахшим рыбой, крыша в нескольких местах протекала. На полу стояли лужи.
Печка в углу, несколько лавок, большой стол, полки с посудой на стенах, добротная хозяйская кровать за застиранной до прозрачности занавеской (видно, из приданого) — вот и все нехитрое убранство.