На кухне дома Джеммы гремела горшками дряхлая служанка ее матери. В зале переговаривались сыновья. Они уже стали совсем взрослыми, и мадонна Алигьери каждый день с ужасом ждала известия о их изгнании, но пока никто о них не вспоминал. Антония вышивала гобелен. Ей ничего не угрожало, кроме разве что отсутствия женихов, хотя ей уже исполнилось 12 лет. В этом возрасте мать уже давно просватали. Но Антонии не везло. Несмотря на миловидную внешность, никто не хотел связываться с бедной дочерью опального изгнанника.
…У дверей раздался и смолк стук копыт. Джемма вся сжалась, но, не подавая виду, улыбнулась детям. Зазвенел колокольчик.
— Может, Лаиса приковыляла? — пробормотала она.
— Лаиса?! На лошади? — воскликнул Пьетро. — Что ты, мама? Пойду посмотрю.
Лицо вошедшего казалось знакомым, но мадонна Алигьери никак не могла его вспомнить.
— Слава Христу, — сказал он. — Я Франческо. Брат вашего мужа.
— Что, он умер? — упавшим голосом спросила Джемма.
— Вовсе нет, — родственник явно удивился предположению, — наоборот, у него наконец появилась возможность вернуться домой.
Пьетро, прислушивавшийся к разговору, обрадовался:
— Мама! Бог услышал наши молитвы!
— Да, но есть одно небольшое препятствие, — осторожно начал Франческо. — Видите ли, ему можно вернуться хоть бы прямо сейчас, и он стремится на родину, только вот одна небольшая процедура смущает его. Я приехал к вам просить, чтобы вы написали ему письмо.
— А о какой процедуре идет речь? — вмешался в разговор Якопо.
— Ну… это можно назвать покаянным жестом. Ничего особенного, но он отказался наотрез. Вот, прочитаю вам его письмо: «Дошло до меня в связи с недавно вышедшим во Флоренции декретом о прощении изгнанников: я мог бы быть прощен и хоть сейчас вернуться на родину, если бы пожелал уплатить некоторую сумму денег и согласился подвергнуться позорной церемонии. По правде говоря, и то и другое смехотворно и недостаточно продумано; я хочу сказать, недостаточно продумано теми, кто сообщил мне об этом. Это ли награда за усердие и непрерывные усилия, приложенные мной к наукам? Да не испытает сердце человека, породнившегося с философией, столь противного разуму унижения!»
— Этот декрет о прощении сам по себе чудо, — пояснил Франческо, — он появился по настоянию императора Генриха, но другого такого случая не будет. Данте, видимо, не понимает этого, оттого артачится. Но, может быть, получив умоляющее письмо от жены и детей, мой брат смягчит свой гордый нрав?
— А что за церемония? — спросила Джемма.
Франческо досадливо хмыкнул:
— Да ничего особенного. Просто надо встать на колени и попросить прощения.
— Но он же ни в чем не виноват! — воскликнула мадонна Алигьери. — Нет! Я ни за что не стану уговаривать его на такое унижение.
— Упрямая женщина, — пробормотал брат.
— Мать права, — вступился Пьетро, — отец не должен этого делать. Пусть лучше мы никогда больше его не увидим, зато наш род не будет опозорен.
— Я тоже так думаю! — поддержал Якопо.
Антония, не отрываясь от гобелена, тихо произнесла:
— А наш папа и так никогда не встанет на колени.
Франческо не выдержал:
— Тебе-то откуда это известно, девочка? Ты же не можешь его помнить!
— Отчего же? — вмешалась Джемма. — Ей было четыре года, когда отца изгнали. К тому же она читала его стихи.
Брат Данте переводил удивленный взор с одного на другого.
— Я изумлен и возмущен до глубины души! — наконец сказал он. — Вы недостойные дети. Не пожелали даже попытаться вернуть на родину вашего отца! А о вашей матери я просто не знаю что сказать! Прощайте!
Сердито топая, он сбежал по лестнице.
На следующее утро Джемма с Антонией по обыкновению пошли в Санта-Репарату на утреннюю мессу. У самого входа в храм их догнал Франческо. Он выглядел крайне расстроенным.
— Вы всё знали, мадонна Джемма? — спросил он, глядя ей в глаза.
Та испуганно оглянулась на дочь:
— Знала? Что? Вы о чем?
— О Флоренции, — упавшим голосом произнес родственник, — оказывается, мы заключили союз с королем Робертом Неаполитанским, чтобы воевать против императора. Не видать Данте своей родины… да и меня никогда не изберут в Совет ста! О, как жестоко я обманулся!
«И весной и зимой ты сидишь в Милане, и ты думаешь так умертвить злую гидру, отрубив ей головы? <…> Чтобы уничтожить дерево, недостаточно обрубить одни только ветви, на месте которых будут появляться новые, более густые и прочные, до тех пор пока остаются здоровыми и нетронутыми питающие дерево корни. Как ты думаешь, о единственный владыка мира, чего ты добьешься, заставив мятежную Кремону склонить перед тобой голову? Может быть, вслед за этим не вздуется нарыв безрассудства в Брешии или в Павии? И хотя твоя победа сгладила его, новый нарыв появится тотчас в Верчелли, или в Бергамо, или в другом месте, пока не уничтожена коренная причина болезни и пока не вырван корень зла и не зачахли вместе со стволом колючие ветки».
