Да, флорентийские правители далекого XIII века не разглядели масштаба личности и дарования Данте и не смогли предугадать, что опозорят себя, обойдясь с великим поэтом подобным образом. Потом Флоренция долгие века будет спорить с Равенной о том, кто из них больше осиян славой Данте. Но ему давался шанс. Такой же, какой предоставлялся инквизиторами Джордано Бруно: требовалось изменить свои взгляды…
Конь уже еле плелся, хотя Данте недавно давал ему отдохнуть. Наверное, недостаточно. Ну что же делать, если хозяину не терпелось поскорее добраться до царства свободы, где нет ни гвельфов, ни гибеллинов, зато есть возможность исправить досадную оплошность в своей судьбе, закончив, наконец, свое образование? В последнее время, пресытившись бесконечными дрязгами между, казалось бы, мыслящими людьми, он стал относиться ко всему итальянскому со смесью скепсиса и горечи.
В конце пути погода испортилась: не прекращалась мерзкая холодная морось, к тому же сгустился туман. Алигьери сбился с дороги и подъезжал к Парижу не с юга, что было бы правильнее, а с северо-востока. Проголодавшись и промокнув, поэт попытался отвлечься, разглядывая архитектуру города, в котором ему теперь предстояло жить. Впереди как раз замаячил весьма необычный дворец кубической формы, а может, это был недостроенный собор. Он плыл в тумане — ажурный, с колоннами и многочисленными арками, будто бы лишенный стен. Данте начал присматриваться. Конь, воспользовавшись тем, что его перестали понукать, замедлил шаг и вовсе остановился.
— Что? Дивишься на наше чудо света? — сказал кто-то на латыни у него за спиной. Обернувшись, Алигьери увидел бродягу, бодро шлепающего по грязи.
— А чей это замок?
— Хе! Замок! — обрадовался тот. — Такие замки, наверное, только в аду и строят, а наш король вот не побоялся. Монфокон это, не слыхал?
— Нет. — Данте покачал головой. — А что это?
— Виселица такая особенная, чтобы сразу до полсотни людей на тот свет отправлять. Для нашего устрашения сделано. Чтобы мы не рыпались, когда нас в очередной раз налогами оберут. Вон видишь — еще с прошлого раза несколько недовольных болтается, пока вороны их не до конца растащили.
— Это построил король? — Алигьери не верил своим ушам.
— Король, король, — подтвердил бродяга. — А ты сам-то откуда? Я сразу понял, что не местный, оттого не стал говорить по-французски. Я сам-то из Швабии. Учился в Париже, да деньги кончились.
— Я из Италии, — ответил Данте и стегнул коня, не желая больше разговаривать. Настроение было испорчено. Будущее, с таким трудом выстроенное в мыслях, разрушилось, будто дом из песка.
Тем не менее Алигьери не собирался отступать от намеченной цели, потому, достигнув Парижа, он нашел веронского профессора, о котором ему рассказывал тамплиер, вселился в самое дешевое студенческое общежитие Юлиана Милостивого на левом берегу Сены и уже через неделю принял участие в учебном диспуте. За время изгнания он прочитал много философских трактатов и сам удивлялся легкости, с которой ему удавалось разбить в пух и прах положения своих оппонентов. Студенты притихли, внимательно, но с неприязнью оглядывая нового сокурсника.
— Я бы посоветовал вам поосторожнее проявлять свое дарование, — тихо сказал ему профессор по окончании диспута. — Сегодня здесь много слушателей из разных стран.
Данте не понял, что имел в виду наставник. Однако уже вечером ему пришлось признать справедливость совета. Выходя из университета, он столкнулся с группой студентов-германцев.
— О, вот идет наше светило, — сказал один из них на латыни. Алигьери посмотрел на компанию. Все почти вдвое моложе его, явно не обременные излишним миролюбием, некоторые к тому же изрядно пьяные. Чуть склонив голову, будто в полуприветствии, Данте попытался обойти их, но не тут-то было.
— Куда это ты двинулся, купец? Зубрить? Не надоело еще? — поинтересовался на латыни один из германцев.
— Я не купец, — возразил Алигьери, сожалея, что ввязался в разговор.
— Да ладно! Все итальяшки — купцы! — развязно пояснил какой-то прыщавый губастый хмырь. — Ты вообще из какого города?
— Из Флоренции он, я слышал, — вмешался первый. Компания захохотала.
— А флорентийцы вообще все жулики, — выдал губастый, — и к тому же ростовщики!
Последнее слово оказалось роковым. Забыв о своем возрасте и полном отсутствии поддержки, поэт выхватил меч. Германцы закричали:
— Эй! Тут нарушитель с оружием! Вяжи его. Сейчас сдадим в тюрьму — там у него быстро отобьют охоту к диспутам!
Вдесятером они быстро связали ему руки каким-то грязным платком, не забывая презрительно и довольно ощутимо пинать. Данте угрюмо молчал.
— Мессир Алигьери, а я вас искал! — звучно прозвучала итальянская речь.
— Еще один итальяшка? — Губошлеп явно не думал сдаваться. — Сейчас и его скрутим.
— Ты что! — зашептали другие. — Это их царек. Сам ректор ему кланяется.
Руки поэта тут же оказались свободны, а его обидчики мгновенно исчезли, будто их и не было. Опасность снова отступила в последний момент. Видимо, Господь зачем-то берег певца преисподней.
