Ему нравилось. «Вот так-то лучше!» — шептал он, дрожа и натягивая на себя негреющее одеяло. Но вдруг вспомнил: он уже писал эти строки, они входят в те отверженные 13 песен, спрятанных в тайнике.
Через пару дней за ним приехал сын Пьетро, каким-то чудом узнавший о болезни отца и отыскавший его. Было уже поздно. Больной никого не узнавал, призывая Гвидо. Когда правитель Равенны пришел к своему подопечному, тот закричал на него:
— Не ты! Я зову Гвидо Кавальканти. Пусть он перестанет мстить мне. Это он завел меня в болото…
К исходу третьего дня больной пришел в сознание, но был совсем слаб.
Монахиня Беатриче стояла у его изголовья и утешала его:
— Отец, ты выздоровеешь! Бог милостив.
Он посмотрел на нее и вымученно улыбнулся:
— Ничего не выйдет. Она отказалась быть моей. Она ко мне свой обратила взгляд. И вновь — к сиянью Вечного Истока.
— Кажется, опять бред, — прошептал Якопо.
— Нет, — вздохнула Антония-Беатриче, — он просто видит нечто, недосягаемое для нас.
Через несколько дней Данте Алигьери отпевали в базилике Сан-Франческо, куда он так часто приходил в последние годы. На похороны приехал Кангранде делла Скала.
— Какой ужас! — сказал он да Поленте. — Поэма осталась незаконченной.
— Да, — ответил правитель Равенны, — но мне гораздо более жаль автора. Теперь моя жизнь станет пустой.
С этими словами он возложил на голову усопшего лавровый венок, восстанавливая справедливость, нарушенную неблагодарными соотечественниками великого поэта.
После похорон да Полента призвал к себе сыновей Данте и в присутствии Кангранде попросил их завершить «Комедию». Пьетро и Якопо стояли, ошарашенные, не зная, как ответить. Да, они баловались стишками, но взяться за столь явный шедевр?
Правитель Вероны вмешался и намекнул: бенефиции выделялись им только ради отца. Теперь, дабы сохранить доход, придется сделать эту работу.
Растерянные братья шли домой. Особенно переживал Якопо, не имевший в последние годы другого дела, помимо редакторской помощи отцу. Пьетро хотя бы был неплохим юристом.
…Якопо остался ночевать в доме отца. Он долго не мог заснуть и лишь под утро провалился в тяжелый сон. Вдруг кто-то схватил его за руку, в глаза ударил яркий свет, который исходил от одежд человека, стоящего перед ним. Он узнал отца и, дрожа от страха, спросил:
— Ты закончил поэму?
— Закончил, — ответил тот и, без усилия выдернув сына из постели, повел его в свою спальню. Затем прислонился к стене и исчез.
Якопо проснулся в своей комнате на полу и тут же побежал к брату. Вместе они обыскали спальню Данте и увидели, что одна стена прикрыта циновкой. За ней обнаружилась потайная ниша, в которой лежала рукопись — отсыревшая и уже начавшая покрываться плесенью.
Братья осторожно вытащили ее. Это были последние недостающие песни.
— Неужели это свершилось? — произнес Пьетро шепотом, словно боясь спугнуть чудо. — Поразительно! Господь не допустил горя человечества. А оно было бы велико, если бы такой грандиозный труд остался бы незаконченным.
— Меня поражает другое, — отозвался Якопо, — как он, наш отец, создал эту махину? Мне кажется, такое под силу разве что целому народу, но никак не одному человеку.
— А тут все сказано в конце, — Пьетро осторожно перелистывал влажные страницы, — смотри:
— Да, любовь великая сила, — согласился Якопо, — впрочем, тут нечто другое… я хочу сказать… Пьетро! Я вдруг понял, что подразумевают, когда говорят: «Бог есть любовь!»
Звезда Гвидо Новелл о да Поленты вскоре тоже закатилась. Он планировал построить своему любимому поэту пышную усыпальницу, словно королю, но утратил власть в городе и не смог осуществить своего грандиозного проекта. В 1327 году Бернардо Каначчо написал эпитафию:
«Государевы права, небеса, воды Флегетонта
я воспевал, идя своей земной юдолью.
