– Нет, теперь ты меня выслушай. – Антон говорил тихо, но в голосе было столько твердости и непоколебимой силы, что Аннета неохотно уступила, села напротив и принялась изучать свои тапочки. – Вы обе.
Он глубоко вдохнул, как перед погружением, и в каком-то смысле он действительно погружался на глубину и не хотел тянуть за собой тех, кому там было не место.
– Я услышал тебя, – начал Антон, – и твоя смелость, твое доброе сердце – это лучшее, что было в моей жизни. Вы обе – самый лучший подарок судьбы, какой я и просить не смел. Но сейчас речь о тебе, Аннета.
Он протянул руку, похожую на скелет и мягко приподнял ее подбородок, заставляя ее взглянуть ему в глаза. Он действовал интуитивно, чувствуя, что так будет правильно.
– Я не могу сделать то, о чем ты просишь, – сказал он, глядя в ее удивительные глаза – они пылали от злости и нежелания смириться и в то же время наполнялись слезами. Огонь и вода, подумал Антон, в этом все мы, люди. – Потому что это – обман, иллюзия того, что я должен был сделать сам, если бы мог. Но я не могу, в этом все дело. Судьбу нельзя обмануть, у нее есть только два условия, только две грани, как добро и зло, день и ночь, чет и нечет. Я могу либо оставить монету себе, либо отдать, все остальное – всего лишь вариации этих двух вариантов. И поскольку это мой выбор, я его сделал. Я принял решение, потому что не могу поступить иначе. Я оставляю ее, таков мой выбор. И это во-первых.
Он разорвал зрительный контакт, и Аннета тут же снова опустила глаза. По щекам потекли тихие слезы, и Антон подумал, что это второй раз, когда он видел ее плачущей. Что ж, вот теперь я видел все, улыбнулся он про себя, хотя сам был на грани.
– А во-вторых, – продолжил он, уже глядя на них обеих, хотя ни одна из девушек не смотрела на него, – это будет моя вина. Если я разрешу тебе взять ее, ты отдашь ее кому-то плохому, возможно он умрет, и это будет моя вина. А кто я такой, чтобы приговаривать кого-то к смерти? Даже если он ее заслуживает, и мир станет лучше без этого человека, нам ли это решать? А если он отдаст монету – в этом уж я не сомневаюсь – возьмет и всучит в руки ребенку? Или просто хорошему парню или матери? Умрет безвинный человек, и это будет моя вина, и не говорите мне, что это не так.
Он снова глубоко вдохнул, голова начала кружиться, а язва на ноге вдруг стала дергать, как будто в нее загнали раскаленный гвоздь, но все это больше не имело значения. Значение имело только одно.
– И твоя душа, – он снова приподнял голову Аннеты, на этот раз она так и не встретилась с ним взглядом, слезы катились по щекам, она плакала совершенно беззвучно. – Твоя душа будет проклята, потому что выбор невелик: ты можешь спасти только тело или душу. А я этого не допущу.
– Не знаю, что правильней и ценней, – продолжал Антон, – думаю, это каждый сам решает. И я уже все решил. Собственно, это не какой-то героический акт, я просто не могу сделать по-другому, может, и хотел бы, но не могу. Моя «моральная инвалидность», помните?
Рита всхлипнула и слабо улыбнулась, Аннета продолжала смотреть в пол. С ней я еще не закончил, понял Антон, она еще сражается, она не хочет сдаваться. И хотя он-то никогда не считал себя бойцом и не умел сражаться, но сейчас понял, что будет давить, пока не получит свое, потому что, опять-таки, не мог поступить иначе.
– И я хочу сказать вам еще кое-что, чтобы навсегда закрыть эту тему. Времени у меня мало и я не хочу тратить его на споры и разговоры об этой проклятой штуковине.
Он выдержал паузу, давая им возможность собраться с мыслями и услышать то, что он собирался сказать, а потом произнес четко и твердо:
–
Неожиданно беззвучные рыдания сотрясли Аннету, по-прежнему не поднимающую на него глаз. Вот теперь всё, понял Антон, теперь я победил. Хоть в чем-то.
Рита хотела встать и подойти к подруге, но та остановила ее жестом, так и не глядя ни на кого. Несколько минут она беззвучно плакала, горько и отчаянно, но не издав ни единого звука, зато слезы капали прямо на пол, крупные и тяжелые, как первые кали ливня, что застал их в Речном.
– Прости, – глухим от слез голосом произнесла она, наконец, когда поток слез иссяк, – я дала слабину. Больше истерик не будет.
Она взяла со стола салфетку и вытерла глаза.
– Когда мне плохо, я люблю быть одна, мне не нужна компания, поэтому я бываю резка. Люди обычно бегут к друзьям или просто грузят мало знакомых людей, а я вот хочу только залезть в свою нору и прятаться от мира, пока раны не заживут. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной и измученной. – И еще я очень не люблю проигрывать, а сейчас проиграла. Проиграла битву за тебя, дурачок, но ты прав, это твой выбор, никто не вправе решать за тебя. Я бы тоже такого не потерпела.
