А так как в аду люди, вроде как, платят за свои греховные удовольствия тем, что бесконечно расхлебывают их последствия, то ничего удивительного, подумал Антон. Так я в аду, пришла мысль, хотя, разве у него остались сомнения на этот счет?
– Потрясающе! – объявил он пустой квартире, – я настолько эпический неудачник, что еще не умер, но уже попал в ад! Так сказать, сорвал двойной бонус вселенского дерьма! Кто-то выигрывает в лотерею, кто-то проживает жизнь своей мечты, а я получаю
Слезы потекли сами собой, горячие, живые слезы, идущие из самых глубин его страдающей души. Сотрясаясь теперь уже от рыданий, он выполз из туалета, свернулся клубочком на ковре в прихожей и позволил реке слез нести его по течению.
Жар сменился холодом, пот превратился в ледяные бусинки, покрывающие его тело, Антон сжался в комочек, стараясь удержать тепло, а горячие слезы падали на ковер, стекая по его лицу. Он хотел умереть, жизнь больше не привлекала его, всё, что в ней осталось – страдания и безысходность, нет, жить он больше не хотел. И теперь-то он, наконец, на себе ощутил каково это – не бояться уйти из этого мира. До решимости самоубийц он еще не дошел, но понимал, абсолютно трезво и холодно, что дойдет, если монета не сделает за него всю грязную работу.
Не то, чтобы у него оставалась надежда, ее уже почти не было, но по мере приближения к концу, он, как и все люди, стал задумываться о дальнейшем. В религию он не ударился, но сознание как будто само вдруг начало выталкивать на поверхность все обрывки знаний, собранные им за жизнь на эту тему. И одной из первых всплыла мысль о том, что самоубийство – тяжелейший грех. Возможно, это не остановит меня, когда монета включит свой потенциал на полную мощность, подумал он, корчась на полу прихожей, когда я не смогу ходить или буду выблевывать свои внутренности по кусочкам. Тогда точно придет пора помахать этой жизни ручкой.
Еще одна мысль, всплывшая в сознании, была проверенна на себе: смерть – не самое страшное, что может случиться с человеком, иногда страшнее оказывается жизнь.
И как по заказу он наткнулся в интернете на историю военного корреспондента, проработавшего не один год во всех горячих точках мира. Из его долгого и жуткого рассказа Антон ясно запомнил вот что: «Человеческие существа иногда такие хрупкие, что умирают от песчинки, попавшей в глаз или от крошечного пореза, а иногда они показывают просто чудовищную способность цепляться за жизнь», – писал тот журналист. «Дым от взрыва рассеивается, и ты видишь, что человека разорвало на куски, и он должен умереть, по всем законам он должен покинуть этот мир, не страдать. Но потом что-то пронзает тебя, нет, не пуля, это его совершенно осмысленные глаза смотрят на тебя и в них только одно: мольба о помощи и проклятая, жестокая надежда». «А как объяснить ценность жизни тому, кто потерял ноги и руки, кто обречен в 20 с небольшим лет пролежать остаток жизни прикованным к постели, парализованным от шеи и ниже? Повернется ли язык сказать: но ты ведь мог умереть. Да мог. И лучше бы умер». «Когда начинается обстрел, ты не слышишь даже собственных мыслей, но ты слышишь, как кричит твой товарищ, зажимая в руке собственные кишки, вываливающиеся из распоротого живота, и ты хочешь, чтобы он замолчал, чтобы он умер, потому что люди не должны быть живы с такими увечьями…но он жив, смерть не спешит, она любит мучения». Так что теперь Антон был уверен: так легко для него все не закончится. Смерть любит мучения. Так может, лишить ее этого удовольствия?
Но что если после жизни его ждет нечто похуже? Эти мысли появлялись все чаще по мере того, как монета отбирала у него остатки здоровья и сил. Что если ад при жизни сменится адом после нее? И тогда на него накатило отчаяние, какого он раньше не знал. Он чувствовал себя обманутым, загнанным в угол. Он чувствовал, что во всей Вселенной нет ничего хорошего, ничего светлого, нет никакого добра, по крайней мере, для него. И жизнь, и смерть – все теряло смысл, если в конечном итоге нет ничего, кроме страдания и несправедливости. Как такое может быть, спрашивал он себя, что в мире нет добра, есть только зло, только боль, только страх и муки? Как же такое может быть?!! А следом пришел еще более пугающий вопрос: и что же мне делать?
Вместо ответа пришли слезы, еще больше горьких, обжигающих слез. Отчаяние как будто обрело материальную оболочку, разбухло в груди и не давало дышать. Рыдания душили его, и чем сильнее он плакал, тем больше становился ком в груди, причиняя боль не только душевную, но и физическую. Антон задыхался, корчился на полу прихожей в темноте и тишине, нарушаемой только его тяжелыми всхлипами и приглушенными рыданиями.
