Если озеро было, и речушка, текущая у ног ведуна, в него впадала, то русалки вполне могли заплывать в деревню, хотя бы из простого любопытства. И даже если не впадала – все равно. Старым русалкам посуху передвигаться, конечно, несподручно, а молодые могли таким манером покрывать довольно-таки большие расстояния. Что бы там ни говорили по этому поводу так называемые «ученые» знатоки (как они о себе думали) повадок и обычаев нелюди.
Вот только было ли здесь озеро? Ведуну оно пока не попадалось, но речушка-то текла на восток, а в ту сторону он далеко не ходил, так что все могло быть.
Ведун обошел притихшую ребятню и двинулся дальше. Он шел все дальше вниз по течению, обходя крохотные, обросшие шелестящим на ветру камышом заводи и заболоченные участки низкого берега. Шел, наслаждаясь ласковым ветерком, кваканьем лягушек и припекающим солнышком.
До опушки леса оставалось еще с полверсты, когда за небольшим изгибом речного русла ведуну попалось на пути дерево из тех, что люди называли «черными».
Собственно говоря, словом «черные» люди обозначали довольно обширную группу деревьев и кустарников, которые росли исключительно в глухих восточных лесах и зачастую были похожи друг на друга, примерно как осина на сосну. Эти странные деревья и кусты отличались друг от друга и формой листьев, и высотой, и строением ствола, но были у них признаки, по которым можно было безошибочно определить их коренную общность.
Мясистые листья этих растений были на удивление тугими на разрыв и напоминали на ощупь хорошо выделанную кожу. Их ветки и стволы покрывала неимоверно прочная, гладкая, черная как смоль кора. Коричневатая древесина, весьма неохотно уступавшая ножу и даже топору, очень плохо горела в огне, зато прекрасно тонула в воде. Деревья эти не давали никаких плодов, на них редко вили гнезда птицы, их обходили стороной звери и облетали пчелы.
И, наконец, молодые веточки всех этих лесных чужаков (чужаков, естественно, – для человека) выделяли на изломе густой темно-красный сок, которые люди с богатым воображением находили похожим на кровь.
В общем, деревья эти обладали полным набором качеств, необходимых для того, чтобы прослыть «недобрыми», в человеческом понимании этого слова. Потому не было у них, как у «добрых», знакомых деревьев, отдельных названий, и люди, не чинясь, называли их всех без разбору просто «черными». По мнению большинства, название это подходило этим растениям и по виду, и по сути.
Справедливости ради нужно было бы заметить, что, не принося человеку никакой пользы, эти странные деревья не причиняли ему ровным счетом никакого вреда. Да только кто ж будет обращать внимание на такие мелочи? Повелось же с незапамятных времен, что дерево «недоброе», значит, и причина на то быть должна! А как же? Дыма-то без огня не бывает… Вот и рассказывали страшным шепотом бортники, травознатцы да звероловы из тех, что отваживались в поисках выгодной добычи забредать далеко на восток, будто слышали они своими ушами, как глухими безлунными ночами в глухих же чащобах (в которые их непонятно как и зачем занесло!), как черные деревья переговариваются меж собой низкими, нечеловеческими голосами. Некоторым счастливцам удавалось даже разобрать отдельные слова, а то и целые куски таких разговоров (видимо, деревья говорили хоть и нечеловеческими голосами – что, в общем-то, понятно: на то они и деревья, – но по-людски; не хватало, видать, древесного ума на то, чтобы придумать собственный язык!). И выходило со слов тех «очевидцев», будто речи эти были страшны до того, что и передать невозможно, о чем толковали меж собой в лесной чащобе черные деревья. Будто бы от ужаса великого у подслушавшего разговор начисто отшибало память о его содержании.
А еще поговаривали, что если как следует рубануть по черному дереву топором – но только опять-таки в глуши и желательно без свидетелей – то закричит оно, будто раненый зверь, а может даже и веткой замахнуться. В общем, жуть да и только.
Вполне понятно, что люди относились к «черным» деревьям с подозрением и старались без крайней надобности к ним не приближаться.
Ведун, однако же, судя по всему, общих предубеждений не разделял. Попавшееся ему дерево росло у самой воды и толщиной было в обхват взрослого мужчины. Ствол его, полого изгибаясь, нависал над водой наподобие половинки недоделанного моста.
Ведун постоял немного возле дерева, прикрыв глаза и приложив ладонь к черной коре, а потом с беличьей ловкостью взбежал по стволу и сел, свесив ноги и привалившись спиной к толстому суку.
Если бы кто-то наблюдал сейчас за ведуном со стоны, то он – естественно, не поверив поначалу собственным глазам, – смог бы увидеть, как сук черного дерева сам собой немного отклонился в сторону так, чтобы ведуну удобнее было сидеть, а на лицо его падала тень от листьев.
Ведун сидел, покачивая сапогами и, сложив руки на груди, рассеянно наблюдал за игрой солнечных зайчиков на глади лениво текущей под его ногами речки.
– Нет, – через какое-то время задумчиво произнес он, со вздохом покачав головой. – Все-таки что-то здесь не то…
