Он ткнул пальцем. Возле его ног крутилась маленькая собачонка. Тощая, облезлая, ушастая. Ножки тонкие, хвост прутиком. Увидела, что я на неё смотрю, тявкнула. Какой знакомый тявк…
Пригляделся я, понял — это же гоблинка мелкая в облезлом сарафане. Собачонкой прикинулась. А старичок-то и не знает…
— Так ты один живёшь? — говорю. А сам думаю — бежать надо, Ворсовского искать. Куда он мог пойти? Я из народовольцев только дочку ректора знаю, Настасью. Не факт, что беглый арестант к ней пойдёт.
— Один, ваше благородие. Бабка моя померла, сынок в солдатах служит. Собачонка вот приблудилась. Крыс ловит, мышей. Жрать не просит, так живёт. Может, чайку?
На столе уже шумел самовар. Ну да, мне только чаи распивать. Пока инороды с беглыми арестантами по городу бегают.
Хотел я старичку в лоб пальцем тыкнуть, чтобы он забыл о моём провале. Только руку поднял, меня насквозь прострелило. Печать на спине припекло, чуть не заорал от боли.
А сон-то мой непростой оказался! Вон, как спину печёт, будто раскалённую железку приложили, и жарят со всей дури.
Нет, никакой магии на сегодня. Походу, я перестарался, когда Ворсовского лечил.
Достал я из кармана монету, положил на стол.
— Это за чай. Собачонку я одолжу у тебя.
Дедок захихикал:
— Нешто с Жучкой след побёг искать, ваше благородие? Аль совсем плохи дела у жандармов?
Я не ответил. Выгнал дедка в сени, чтобы не мешал. Повозил рукой в печке, набрал немного сажи. Растёр по волосам. Прочесал пальцами. Нашарил на полке дедовы очки — старые, в круглой оправе, с толстыми стёклами. Нацепил на нос.
Погляделся на своё отражение в стекле.
Вот что горсточка сажи и старые очки с человеком делают! Был красавчик-блондин, стал типчик заумного вида в круглых очках. Волосы серые, торчат, глаза за стёклами — как у рыбы. Лепота, да и только. Ещё сюртук чёрный, застёгнут наглухо. Прямо работник похоронного бюро с мрачной мордой, а не капитан Найдёнов.
Отлично.
Я свистнул собачонке. Спросил:
— След можешь взять?
Жучка кивнула. Радостно тявкнула, закружилась на месте. Рада, что с собой беру.
— Тогда пошли.
Мы вышли за ограду. Было раннее утро. Кладбище тонуло в сером тумане. Редкие кусты и верхушки мраморных памятников торчали из тумана, как жертвы наводнения.
Жучка повертелась на месте, понюхала землю. Подняла голову, подвигала носом. Тявкнула и побежала вперёд. Я за ней.
Долго пришлось бежать. Хорошо я пролечил Ворсовского — на свою голову. Вон как рванул, марафонец. С поломанными рёбрами и тяжёлым кашлем он бы столько не прошёл, раньше упал. А тут видно, ещё петлял по дороге, как заяц. Понял — если дед двойной агент, то за сторожкой могут следить.
Ну, от собаки-то ему уйти не удалось. Жучка ни разу со следа не сбилась. Резво неслась, прямо гончая псина.
Так мы дошли до какого-то кабака. Там Жучка взбежала на крыльцо, потявкала. Сунулся я в дверь, меня развернули. Толстая тётка в переднике рявкнула от стойки:
— Собак нельзя! Куды кобеля тащишь!
Блин. Я вышел, говорю Жучке:
— Человеком стать можешь?
Она поскулила, почесала за ухом, мотнула ушами.
Раз — и обернулась маленькой девчонкой. Человеческим ребёнком. Всё в том же жалком сарафане и драной кофте.
Поправила косичку, пропищала:
— Быстрее, господин. Я так долго не смогу. Совсем немножко — и всё.
Ладно, куда деваться. Зашёл в кабак, там народу много сидит, и все извозчики. С утра чаем греются. За стойкой тётка стаканы протирает. Здоровенный самовар шумит, кипятится.
Я гоблинку на руки взял, чтоб быстрее. Огляделся. Девчонка пальчиком показала — туда!
За стойкой дверь, там половой — парнишка в фартуке — суетится, туда-сюда шмыгает.
Тётка отвернулась, я проскочил в дверь. Половой рот открыл, я ему показал монету. Парнишка рот закрыл.
Жучка дальше пальцем тычет.
В задней комнате мужичок с бабкой вещи перебирают. Смотрю, там и рубаха знакомая, что на беглом арестанте была. Ага!
Ветошники, одно старьё берут, другое дают…
Я показал мужичку и бабке серебряный рубль. Хорошие деньги по здешнему курсу, между прочим. Говорю:
— Куда человек пошёл, что вам эту рубаху продал?
Неправильный вопрос оказался. Бабка взвизгнула, мужичок шустро вытащил из-под лавки дубинку.
— Иди-ка добром отсюда, мил человек. Проваливай!
На бабкин визг вышибала заскочил — здоровый рябой мужик. Лицо дебила, но росту на две головы выше меня.
Я бросил Жучку на лавку, дубинку у мужичка отнял, самого ткнул пальцами под дых. Мужичок сполз по стенке, притих. А я с оборота вышибале дубинкой тыкнул в глаз. Вышибала только моргнул, хоть бы что ему, амбалу здоровому. Да там глаза-то — как две пуговицы. Тычь не тычь…
Он кулачищем махнул, я едва увернулся. Комнатушка тесная, деваться некуда. Хотел под рукой у вышибалы проскочить — не успел. Амбал быстрый оказался, а по виду не скажешь. Одним прыжком загнал в угол, припёр к стенке. Сдавил ручищами — не вздохнуть. У меня аж в глазах потемнело. Блин, думаю, вот тебе и конец, так глупо…
