У Яна не было карандаша, ни чего другого, чтобы пометить могилу друга, потому он просто положил поверх холмика земли буденовку, перекрестил и пошел, как прежде, на восток.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Кибитка снаружи не казалась большой, но все артисты смогли разместиться в ней на ночлег. Они долго не могли угомониться: с глаз Аренского постоянно кто-то пропадал. То он разыскивал Герасима с Катериной. "Молодых" - как в шутку он их назвал - уже с час не было не видно и не слышно.
- Герасим! Катерина! - кричал в темноту Аренский.
- Идем мы, идем, чего раскричался! - вполголоса увещевал его Герасим, выходя из-за кустов со смущенной Катериной. - Уже и прогуляться нельзя...
- Как маленькие, ей-богу, - сердился Аренский, - война, на кого угодно наткнуться можно; незнакомый лес, неразорвавшийся снаряд, мина, наконец...
- Ведмидь, - подсказала хихикнувшая Катерина.
- Есть кое-что и пострашнее медведей, - не унимался тот. - Один поручик дисциплинированный. Лежит себе...
- А с удовольствием побегал бы, - проговорил сквозь зубы Зацепин, все тело которого к ночи превратилось в комок пульсирующей боли; он так мечтал, что придет Ольга, положит на лоб прохладную ладонь, а она исчезла куда-то на целую вечность!..
Ольга стояла поодаль и, не видимая в темноте товарищам, разговаривала с Татьяной.
- Почему такая таинственность? - удивилась было она, когда цыганка неслышно тронула её за плечо и шепнула на ухо:
- Отойдем!
- Кого-нибудь боитесь?
- Нет... но муж не любит, когда я разговариваю с гадже .. просто так. Не гадаю, не зарабатываю деньги... Детей-то кормить надо...
- Так у вас женщины деньги зарабатывают?
Татьяна усмехнулась.
- А ты думала, для своего удовольствия мы гадаем, попрошайничаем. Многие хорошие цыганки и детей, и мужа кормят...
- А вы... хорошая цыганка?
- Ромы, что чужаков жалеют, - плохие. Табор смеется, ром бьет.
- Как - бьет?!
- Кнутом, моя золотая, кнутом... Потому и пришла к тебе, хоронясь. Больно к сердцу ты мне припала. И не хочу думать, а думаю... Карты даже на твою жизнь бросила. Видно, душа моя по дочери тоскует: восемь сыновей у меня, а дочки - ни одной... По делу я пришла, мазь твоему раненому принесла.
- Какой же он - мой? - смутилась Ольга.
- Если и не твой, то захочешь - твоим станет... Совсем ребенок ты, от пустяка смущаешься. Я в твоем возрасте уже двух сыновей родила... Ладно, не буду. Займемся делом: пусть ваш большой мужчина положит больного к костру, да сучьев подбросьте. Покажу вам, как больному мазь втирать. Через два дня он совсем здоровым станет.
Забравшиеся было в кибитку Катерина с Герасимом охотно включились в хлопоты по лечению поручика, женщины быстро соорудили у костра импровизированную лежанку, а Герасим, как ребенка, положил на неё принесенного на руках Зацепина, невзирая на отчаянные протесты последнего.
Татьяна стала снимать повязку с раненого, мимоходом поинтересовавшись у Ольги:
- Кто его перевязывал?
- Мы с Катериной.
- Неправильно. Побоялись сделать больно? А ему так ещё хуже: чуть вздохнет или повернется, - все больно.
Но тут же потрепала Ольгу по плечу.
- Мы, цыгане, всю жизнь сами себя лечим, лекарские знания от семьи к семье передаются. Рецепту этой мази много-много лет. Она и боль снимет, и раны заживит...
Она осторожно стала втирать содержимое баночки в грудь поручика.
- Теперь туго-натуго перетянем, ребро - к ребру. Потерпи, милый, здоровье к тебе через боль вернется.
Вадим не издал ни звука, но, когда Татьяна закончила перевязку, лоб поручика был покрыт испариной.
Герасим опять ухватил крякнувшего поручика на руки и понес к кибитке, где Татьяна наскоро перестилала приготовленное Катериной мягкое ложе.
- Никаких подушек - пусть на досках спит. Коврик только оставлю, а то ребра срастутся неправильно..
И, спохватившись, цыганка стала торопливо прощаться.
- Возьми за работу! - Катерина сунула ей завернутое в тряпицу сало.
А Ольга протянула последний неиспользованный кусок французского мыла. Татьяна прижала к груди "заработок" и исчезла в ночи.
Уставший от напряжения Зацепин с удивлением почувствовал, как боль действительно понемногу отпускает его. Вскоре он вовсе перестал чувствовать больные ребра и незаметно для себя заснул.
Аренский сразу понял, что больной находится в надежных руках и опять занялся перекладыванием их скарба, чтобы наутро можно было без задержки отправляться в путь. Лес пугал его своей мрачностью, а, главное, тем, что буквально за каждым кустом их могла подстерегать опасность.
- Быстро в кибитку! - прикрикнул он на замешкавшегося Герасима. - Как наседка гоняюсь тут за каждым цыпленком!
- Особенно Герасим - хорош цыпленок! - хмыкнул из-под кибитки Алька. Скорее, рождественский гусь.
- А ты бы вообще помолчал! - прикрикнул на него Аренский и пожаловался товарищам: - Ни в какую не хочет в повозке спать: душно ему, видите ли! Тоже два часа болтался неизвестно где .. Это же лес, незнакомый... Самостоятельный больно стал! Думаешь, за уши не оттаскаю? Ночи холодные, а ему, видите ли, жарко!
Он с треском задернул полог.
