Когда я пришел около двенадцати (к обеду), он так на меня набросился, с порога опять, и терся, и терся, что мы кончили оба еще в коридоре, сползли по стене, и сидели бы, обнимаясь, до бесконечности, если бы не сова, постучавшаяся вдруг в кухонное окно. Ромулу отправился за письмом, а я в ванную, думая о том, что до него так активно в штаны кончал разве что подростком.
Я все утро провозился с закупкой ингредиентов на остаток семестра, и у меня во рту не побывало ни крошки - только пару глотков какао перед выходом. Потому сейчас и надеялся на скорый обед, но Ромулу вышел из кухни такой мрачный, что, понятное дело, стало не до еды. Я притянул его к себе, потом не удержался от поцелуев, а потом мы оказались в спальне сам не знаю как. И я опять его хотел, хотя только что каких-нибудь пять минут назад кончил, и мне даже не понадобилось входить в него, хотя он явно этого добивался. Наскоро стащил одежду, раскинул свои длинные стройные ноги так провокационно и наглаживал себя, а потом трогал пальцем между ягодицами и поглядывал нагло. Но с иллюзиями ему пришлось расстаться – я всяким глупым мальчишкам не подчиняюсь, что и доказал, выбрав иной способ.
Мне, в принципе, сосать всегда нравилось не меньше, чем вставлять, но сегодня я никак не мог насладиться вкусом, хотелось еще и еще. Еще лизать – сверху вниз и снова вверх и отдельно головку, посасывать и втягивать, проводить языком по щелке и путаться пальцами в волосках вокруг яичек.
А он только тихонько постанывал и пальцами то вцеплялся мне в волосы, то впивался в простыню. А потом выдохнул «Северус» и так дернулся, отодвигаясь, что я чуть зубами его, сумасшедшего, не задел. Это он хотел, чтобы я не глотал. А я бы даже позволил ему кончить мне на лицо - думал, по крайней мере, об этом. И когда поймал себя на этой мысли, тогда, когда уже себя самого довел до разрядки, то это меня совершенно не ужаснуло. Я догадывался, что будет еще много такого, что должно бы меня ужасать.
С ним – много.
Проснувшись, он немедленно – ну что за ненасытное чудовище? – опять требует секса.
Хочу тебя в себе, - говорит, и так трется о мой стояк своим горячим животом, что и святой не устоит. Список зелий из учебника Бораго мне в помощь.
Нет и нет, - отвечаю. - И сейчас ты обольешь свои пальцы заживляющим и засунешь их себе в задницу.
Он ухмыляется:
Почему не ты?
Потому что если я их засуну туда, то обратно не высуну. – Я беру его за подбородок: - Ромулу, хватит вредить себе. Не знаю, отчего ты так хочешь боли, за что наказываешь себя… - знаю, конечно, и оттого вдвойне неприятно, - но я не позволю тебе использовать меня для этой цели.
Он серьезнеет, высвобождает подбородок из моих пальцев и вскидывает его еще выше:
А ты не думаешь, что будет хуже, если я буду использовать кого-то другого?
В словах – такая ярость, такая неприкрытая злость, что на секунду я теряю дар речи. И дар мысли тоже. По-хорошему, дать бы зарвавшемуся щенку пощечину или просто спокойно одеться и уйти, оставив его вместе с его обвинениями и шантажом, но потом что? Был бы на его месте кто-то другой, я бы выдал что-нибудь ядовитое, но это же… Ромулу. Мерлин, как же я перед ним уязвим, теряюсь, как третьекурсник перед девчонкой, которую надо позвать на рождественский бал.
Вот, наверное, из-за этого… Я уверен, что мое лицо ничего не выразило, а он кидается ко мне, обнимает, повисает на шее:
Прости, прости, я мудак, я не должен был вешать это на тебя. Я справлюсь, справлюсь, все пройдет.
И я его отцепляю, а потом снова беру за подбородок и, наверное, первый раз в жизни выдаю:
Мы справимся.
«Мы» - это так только Лили всегда говорила, нос вздергивала и говорила, а я - никогда.
Его лицо расцветает благодарной улыбкой:
Вот это ты настоящий. Я знал, я знал.
Настоящий, я также убил из бахвальства Лили, ты забыл.
А сейчас ты убил бы из бахвальства? – шепчет, обвивая руками.
Вот и поспорь.
Перед тем, как мне собираться, он становится все мрачнее. После обеда он стаскал меня в соседскую квартиру поиграть на рояле, теперь мы в молчании пьем кофе на кухне, и вдруг он посылает свою еще полную чашку - одним движением руки! - в раковину и садится мне на колени. Я еще не успеваю осознать, что этот мальчишка, у которого плохо с магией, владеет ей, похоже, лучше меня, а он перебивает меня неуклюжим слюнявым поцелуем и шепчет, когда я отстраняюсь, решив, что не дам на этот раз втянуть себя в игру:
Это Хуан Антонио прислал. Помнишь Хуана Антонио? Ты его видел. Он просит о встрече.
Просит о встрече? Вы же вроде в одной семье живете? Или у вас субординация, как в королевских семьях, где кузены должны просить о встрече письмом?
Нет, нет, - смеется он и тут же снова мрачнеет. – Я не знаю, о чем он, правда не знаю. Просто…
Звонок в домофон перебивает его. Он отстраняется, вцепившись рукой мне в воротник рубашки так, что еще чуть-чуть – и задушит. Смотрит на меня своими большущими глазами так, будто умоляет не пускать. Потом встряхивается, срывается и бежит в коридор. Я на всякий случай туда же – за угол, где коридор поворачивает к кухне и комнате, - с палочкой.
