В таком случае, после восьми я приглашаю тебя на свидание в мои комнаты, - шепнул Альбус, на секунду перехватил мое запястье, взметнул своими одеяниями, ускорил шаг и исчез за поворотом. От его откровенности у меня встало мгновенно, и мне стоило больших трудов не бежать, а всего лишь идти до своего кабинета. Бросив на дверь заглушающее и запирающее, я вытащил ноющий член из брюк, сделал одно движение вверх-вниз и кончил. Надо было всерьез задуматься о том, чтобы что-то делать с запоздалым гормональным взрывом, но, увы, все зелья, приглушающие потенцию, притупляли также внимание и концентрацию. Я надеялся лишь на то, что со временем, когда сексуальная практика станет регулярной, ощущения перестанут быть такими острыми.
В тот вечер я был злее обычного, и криворукие хаффлпаффцы, получившие отработку за взрыв котла, жались друг к другу от страха, всего лишь нарезая ингредиенты для перечного зелья. Я старался не думать о том, что мне предстояло через пару часов, но мысли метались, как загнанные фестралы. Все мое тело как безумное требовало того, чтобы Альбус прикасался к нему. А разум - словно раздвоился. Одна его часть ликовала от мысли о том, что это будет он, самый могущественный волшебник Вселенной, настаивала, какая это честь для меня. Другая – большая часть - приводила самые отвратительные картины подчинения одного волшебника другому, весь мой опыт в роли Пожирателя. Я напоминал себе, что это – то, что не восстанавливается, даже если я потом попрошу запустить в меня Обливиэйтом. И что, кому бы я ни отдавал себя, потеря может быть значительнее приобретения. Даже если это Альбус, о ласковом взгляде которого (без всякого сексуального подтекста) я мечтал все те годы, пока учился в школе.
К восьми часам сомнения проели мне мозг настолько, что, закрывая кабинет за студентами, я обозвал себя трусом только для того, чтобы заставить себя пойти наверх. Более того, если я не пойду, возможно, меня сочтет трусом Альбус. Перед тем, как зачерпнуть летучего пороха, я долго стоял перед камином, закрыв глаза и словно ощупывая одновременно и телом и разумом ту точку невозврата, которая поменяет меня. В конце концов, я пришел к выводу, что для того, чтобы двигаться дальше, необходимо что-то оставлять в прошлом. Какой смысл стоять на месте? Худшее в моей жизни уже свершилось – тот момент, когда я понял, что Лорд задумал убить Лили. Даже не тот, в который я узнал о ее смерти. Потому что, когда она умерла, закончилась более чем годовая агония ежедневных метаний между отчаянием и надеждой.
Альбус, надо отдать ему должное, понял мое состояние с первых секунд, как только я вступил в его гостиную. После путешествия по каминной сети меня слегка подташнивало. Окинув меня оценивающим взглядом, Альбус покачал головой, потом взял за руку и подвел к изысканно сервированному столу, накрытому на две персоны. Видимо, он также пропустил ужин, как и я. Я молчал, позволив Альбусу ухаживать за мной, и безропотно взял бокал вина.
За нас, - улыбаясь, сказал Альбус. У него всегда была слабость к ритуалам.
Я чокнулся с ним, выдавив: «За нас». Глоток в меру сладкого вина оставил на языке терпкое послевкусие. Я отставил бокал и стал просто смотреть на Альбуса. Нервничал ли он, или эта ситуация была для него настолько привычной, что за его непроницаемостью скрывалась всего лишь скука?
Северус, я ничего не заставляю тебя делать, - заметил Дамблдор, вернув мне внимательный взгляд. – Ты можешь уйти отсюда в любую минуту.
И после никогда не вернуться, не так ли?
Он помолчал, а затем сказал осторожно:
– Полагаю, это те вещи, к которым никогда по-настоящему не будешь готовым, если только не любишь всем сердцем.
Любовь была слишком скользкой темой для меня. Я прекрасно помнил, как моя мать «любила» отца, покорно подставляя голову и спину под удары его кулаков. Или – как Нарси извивалась у моих ног в истерике, объясняя, что без отворотного средства она сойдет с ума, потому что единственная мысль, которой она живет – бросить все, включая маленького сына, и аппарировать с Долоховым в Париж. С Долоховым, которому она, между нами, ни на кнат не сдалась, кроме как на пару ночей.
Альбус пристально посмотрел на меня. Что я мог ему сказать? Что он хотел от меня услышать? Говоря о любви, он, конечно, имел в виду нечто возвышенное, не дай Мерлин еще заговорит о самопожертвовании Лили…
Но он только повторил:
Ты можешь уйти, Северус. Я не буду считать тебя трусом и не изменю своего мнения о тебе.
И каково же оно, ваше мнение, которое вы не измените?
Ты его знаешь, - произнес он тихо.
Вы как-то сказали, что я вам противен, - заметил я осторожно.
Я сожалею о своих словах, - сказал он резко. – Ты слышал, что я думаю о тебе теперь.
