Наверное, если говорить о посторонних людях, повлиявших когда-либо на мои отношения с кем-либо, я никогда не буду так благодарен никому другому, как бывшему министру магии Рудольфусу Оттису. В тот день, когда я сформулировал наконец для себя то, что мне не нравится, и решил поговорить с Альбусом, выйдя к обеду, я обнаружил рядом с моим любовником министра. Со взором горящим и с непрекращающимися попытками прикоснуться к Дамблдору коленом ли, рукой ли – при передаче соли, или плечом. Последний же был исключительно вежлив и весело и непринужденно болтал, рассказывая анекдоты из своей долгой жизни.
Я ненавидел эти Альбусовы истории всей душой. Они казались мне пошлыми, достойными лишь маленьких детишек, и лично я не находил в них ничего веселого. А уж в этот момент мне хотелось если не убить, то подвергнуть Круциатусу обоих, и Альбуса, и министра. Я попытался было проникнуть в мысли Альбуса, но он легко выкинул меня из своей головы.
Не знаю, как мне удалось досидеть до конца обеда. Трелони, оказавшаяся рядом, пыталась загрузить в мой мозг всякую чепуху, и если бы я не возненавидел эту курицу раньше за «вовремя» произнесенное пророчество, то возненавидел бы в этот день декабря 1982 года. Вернувшись к себе, я налил было в стакан огневиски, но потом швырнул его в стену, решив, что топить свои несчастья в алкоголе как минимум пошло. Ну, ты же умный человек, Северус, говорил я себе, ты знал, что не стоило и пытаться. Привлечь кого-то к себе - это одно. А сохранить его рядом с собой – это мне никогда не удавалось. Все хорошее имеет свойство заканчиваться.
Я пошел в спальню, схватился за «Вестник зельеварения» и попытался его читать. Но на этот раз сосредоточиться не получилось. Боль, бесконечная, огромная, била меня ногами в живот. Я не мог понять, как Альбус мог утром целовать меня, зная, что в обед он будет уже с министром. Я упал на пол, на коврик перед кроватью, и скорчился, пытаясь, как черепаха панцирем, закрыться от этой невыносимой боли. Я не плакал – я выл от безысходности и отчаяния, которые охватывали меня. Потом затих.
А потом услышал шаги, шелест мантии и веселый голос Альбуса:
Так я и думал! Северус – ты невозможный ревнивец!
Он опустился рядом со мной, перевернул меня и с задумчивой улыбкой провел рукой по моим волосам: - Я не успел предупредить тебя, мой темпераментный мальчик. Миллисента Багнолд решила прервать декретный отпуск и вернуться на пост министра. Слишком сильная подковерная борьба разворачивается, и Рудольфус хотел попросить у меня совета.
Видел я, как он хотел попросить у вас совета, - пробормотал я хмуро, все еще не веря ему. – Рукой по колену.
Ну, в этом нужно винить не меня, а Рудольфуса, с его необоснованными надеждами, правда? – он продолжал гладить меня по волосам, и я потихоньку отходил от дневного представления. – Северус, мне не нравится, что ты ревнуешь меня ко всякому министерскому чиновнику. Они будут появляться здесь все чаще, и мне бы не хотелось в дальнейшем наблюдать подобные реакции с твоей стороны.
У меня не было бы оснований для ревности, если бы четверо из пяти министерских чиновников, которые здесь бывают, не были вашими любовниками, – возразил я.
Альбус улыбнулся.
– Это правда, - сказал он. А потом, остановив руку на моих волосах, наклонился и прошептал мне в ухо: - Не ревнуй. Никто из них не был во мне.
Я замер, решив, что ослышался.
Почувствовав, как горячий язык Альбуса скользит по моей ушной раковине, я еле удержался, чтобы не застонать. А он лег рядом, опираясь на локоть, и продолжил путешествовать языком по моей шее, потом его руки начали расстегивать мою рубашку. Я перехватил их и застыл так, не решаясь смотреть ему в лицо. Я боялся переспросить и услышать «нет». Но вместо этого услышал:
Ты не хочешь?
Не хочу чего?
Попробовать себя в новой роли? – лукаво сказал Дамблдор.
Я не знал, что сказать. У меня перехватило дыхание. Я боялся все провалить, но не мог вымолвить и слова. Альбус высвободил свои руки из моих и положил ладонь мне на грудь, поглаживая волоски. Потом притянул меня к себе, мое ухо было на уровне его сердца, и я слышал, как бешено оно стучит. И я едва расслышал тихий голос:
Только будь осторожен, пожалуйста, я лет восемьдесят этого не делал.
