Дороти хочется ему ответить, но она лишь кивает, настолько ей все здесь в новинку по сравнению с прежней жизнью. Лодка Джозефа стоит с самого края пирса, вся в морских желудях и трепыхающихся на ветру водорослях, под стать остальным, но древесина заметно начищена, а имя на борту – «
Отпустив ее, Джозеф проводит Дороти небольшую экскурсию: показывает ей рыболовецкие ловушки и клубки канатной веревки, сети и паруса, устремленные в небо мачты, отвечает на ее вопросы о бурях и строении лодок, как они выдерживают буйные ветра и штормовые волны.
После этого они садятся на палубе, у самых весел, на теплой скамейке, и смотрят, как ветер вдалеке гоняет волны и венчает гребни пенными барашками, а над водной гладью вьются птицы. Ячменные лепешки вышли вкусные, хотя и слегка жестковатые, и всякий раз, когда Джозеф подает ей что-то из корзины, Дороти ощущает себя почти как дома, будто они давно знакомы и даже близки, точь-в-точь как в тот раз, когда он держал ее лодыжку возле разведенного очага.
– Но почему «
Он указывает пальцем в небо.
– А вы проверьте вечером, она всегда находится в одном и том же месте. По этому ориентиру любой рыбак при случае сумеет добраться домой. Кто-то даже называет ее путеводной звездой, – улыбнувшись, отвечает Джозеф. – К тому же это мой отец дал ей такое имя, а менять имя лодки – дурная примета.
– Так вы суеверны?
– Среди рыбаков иначе не бывает. Строго говоря, мне даже вас не следовало приглашать на борт.
– Неужели? Отчего же?
– Женщина на борту тоже к беде, – отзывается Джозеф, и они с Дороти дружно смеются.
– Выходит, вы сильно рискуете.
Он снова улыбается спокойной, непринужденной улыбкой, глядя ей прямо в глаза.
– Скажем так, на этот счет у меня свое мнение, – отвечает он, и Дороти чувствует, как щеки у нее пылают. – Еще нельзя свистеть, не то накличешь бурю. И красить лодку в зеленый…
– В зеленый!
– Чтобы ненароком фей не приманить.
Он замечает ее удивление.
– Это правда. Мало кто в здешних краях не верит в фей, почти у каждого найдется пара-тройка историй об их проделках. Как они воруют или подменивают младенцев, портят урожай, свертывают молоко. По возможности не стоит лишний раз их тревожить.
Дороти не понимает, всерьез он говорит или шутит, но неожиданно для себя расслабляется.
Джозеф, в свою очередь, расспрашивает Дороти о жизни в Эдинбурге и о ее профессии, она же спрашивает о его семье. Родители его давно умерли, а братья, как и многие другие сельчане, перебрались в оживленные портовые города, сестра же вышла за моряка. Он рассказывает об отце, который тоже был рыбаком, и Дороти приятно слушать, как тепло он о нем говорит.
– А ваша мать? – решается спросить она.
– Моя мать… – Джозеф медлит с ответом. – Она была трудной женщиной. Зато отец, прямо скажем, отличался большим долготерпением.
И Дороти слышит знакомую настороженность в голосе.
Дороти улыбается в ответ и попросту говорит:
– Понимаю.
Порой они ведут себя стесненно и робко, но бывают дни, когда Дороти даже не верится, как легко и незаметно пролетает время.
Когда приходит время, они собирают корзину, и Джозеф, поднявшись первым, помогает Дороти. Она и подумать не могла, что может ощущать себя настолько раскованно, но стоит ей обернуться к Джозефу, как на рубку за его спиной садится огромная черная птица и во всю ширь расправляет крылья. Создание совершенно чудовищное: с длинной шеей, будто у ящерицы, и могучим размахом крыла. Дороти ахает, а птица разевает клюв и, обдав их смрадным запахом гниющей рыбы, издает громогласный гортанный звук, а затем шумно взлетает и уносится обратно в открытое море. Дороти прикрывает рот рукой.
При виде ее испуга Джозеф спрашивает:
– Вы никогда не видели бакланов? Ловкие рыболовы, хоть с виду и неприглядные. Поговаривают даже, будто это души погибших на море.
Дороти хочет было рассмеяться. Суеверия ей, разумеется, чужды, но, наблюдая за полетом птицы, реющей, будто черная тень, над самой водой, Дороти внезапно ощущает пробегающий по спине холодок.
