Каждое утро Дороти встает затемно и принимается за новые дела по дому: в одиночестве растапливает очаг, разделывает рыбу, замешивает тесто на хлеб или ячменные лепешки, пока не наступает время будить мальчика. Под снегопадом в доме воцарилась тишина, и по утрам ей чудится, будто ее дом – отдельный островок среди заледеневших белоснежных просторов.
Сегодня же на кухне раздается мягкий звук шагов, и, когда Дороти оборачивается, в дверном проеме перед ней, протирая глаза, стоит мальчик. Дороти бросается к столу и подставляет ему стул, пока он опять не ушел в свою комнату. Мальчик садится в ожидании завтрака, и, пока он ест, Дороти сидит напротив.
Она раздумывает, не пора ли попытаться как-нибудь его разговорить.
– Дом, – делает попытку она, обводя рукой кухню и все остальное. – Это мой дом.
Она делает упор на слово
– А где твой дом?
Немного выждав, Дороти пытается еще раз.
– Дом? Там, где мамочка и папочка?
Мальчик поднимает на нее глаза и хмурится.
– Где твой дом? Где твоя мамочка? – повторяет Дороти.
Но заговаривать об этом явно не стоило. Губы у мальчика дрожат. Он весь бледнеет, дыхание учащается, а ложка выпадает из рук и с громким стуком падает на стол. Лицо у него перекашивается. Дороти вскакивает со стула и опускается перед ним на колени.
– Прости, – говорит она, а сама не знает, что делать.
Щеки у него залиты слезами.
– Прости, – повторяет она, но это не помогает.
Он ставит локти на стол и закрывает лицо руками.
– Ну-ну, – растерянно говорит она.
Дороти тянется к его плечу и думает погладить мальчика по спине, или как еще люди утешают друг друга, но касается его самыми кончиками пальцев и больше постукивает, чем поглаживает.
– Ну-ну, ты уж прости.
Наконец дыхание у него выравнивается, и Дороти тут же отдергивает руку. Когда она отходит и опять садится напротив, щеки у него еще мокры от слез. Несмотря на то, как тяжело дается ей прикосновение, она испытывает прилив гордости: ведь это прорыв, хотя и совсем небольшой, – знак того, что память к нему возвращается.
Позже она выпекает в качестве награды за эту маленькую победу песочное печенье, легкое и сдобное, и посыпает его сахаром, присланным миссис Браун, когда мальчика только привели. Спал он сегодня меньше, сам оделся и пришел на кухню, а теперь сидит и смотрит, как она занимается выпечкой. В очаге потрескивают поленья, из окон рвется белизна неба и снега, а комнату наполняет душистый запах теплого масла.
Тут она кое-что вспоминает и вытирает руки о передник. Выйдя в соседнюю комнату, она достает из коробки пожертвований бумагу с восковыми мелками. Положив их на стол, Дороти опять принимается за готовку, но то и дело поглядывает на склонившегося над бумагой мальчика. Он сидит, высунув язык, и напряженно хмурится. Еле удержавшись, чтобы не заглянуть ему через плечо, Дороти хлопочет по дому: заваривает чай и заправляет постель.
Остудив пирожные так, что ими уже не обожжешься, она выставляет их на стол, а рядом – заварник и чашки. Мальчик даже глаз не поднимает. Он со всей силы возит мелком по бумаге, стискивая его в кулачке, склонившись над самым листком. Закончив, он оглядывается, будто бы от удивления, что все еще сидит на кухне у Дороти. Глаза у него потемнели от испуга.
Дороти протягивает руку.
– Можно посмотреть?
Она пытается изобразить улыбку. Помедлив, он дает ей листок. Дороти благодарит его и с любопытством смотрит, что же он нарисовал.
На листочке изображена буря. Первый план загромождают камни, угольно-черные и острые. Море он нарисовал по-детски: зигзагами вздымающихся волн, переплетающихся сумбурно, внахлест, все выше и выше, переходя в каракули ночного штормового неба. Дороти приглядывается: крохотный в сравнении с бушующей пучиной, среди волн виднеется палочный человечек, ребенок с поднятыми руками, а в углу – такая же женщина в платье, глаза и рот у нее в ужасе округлены, а сама она, размахивая руками, ищет ребенка.
У Дороти перехватывает дыхание.
Это же Отмель. Вот и Валуны, а вот и выступающий в море скалистый утес, на север от пляжа. Но если его нашел Джозеф, то кто же эта женщина?
Дороти переводит взгляд на мальчика, потом опять на рисунок. Она насилу сглатывает. И опомниться не успевает, как уже со скрежетом отодвигает стул.
– Прошу прощения, – произносит она, а у самой сердце выскакивает из груди.
Она уходит прочь из комнаты и через черный ход выбегает на улицу, в сад. Вдохнув до боли ледяного воздуха, она приходит в чувство, возвращается к зачахшей яблоне, курятнику и приглушенному кудахтанью, скрытым под шапкой снега заледенелым грядкам овощей. На горизонте распростерлось серое море, и белая пена едва виднеется на вздымающихся волнах, разбивающихся об утес и Валуны.
