Она встает на колени и открывает сундук с игрушками. Дороти обдает застарелым, затхлым запахом, но игрушки, пролежавшие все это время взаперти, сохранили свой яркий окрас и ничуть не поломались, играй не хочу – оловянные солдатики лежат бок о бок, а рядом набок завалилась юла с цветастыми слонами и клоунами; Дороти невольно берется за холодный металл, раскручивает, и юла вертится – гораздо быстрее, чем она ожидала спустя столько лет, – так что клоуны со слонами сливаются воедино.
Но это все не то, что она ищет. Где же мячик Моисея? Мяч подарила ему Джейн, красный резиновый индийский мяч, и Моисей глаз с него не спускал, носил его с собой везде и всюду. Дороти чуть ли до ручки не довел этот мяч: вечно оставлял следы на чистом стекле и выбеленных стенах, валялся на полу, нет-нет да споткнешься, однажды даже тарелку разбил, подскочив на твердом кухонном полу. Столько неприятностей он ей доставил, что она задумалась, не затем ли его и дарили – не в подарок Моисею, а на истязание ей.
Где же он? Все остальные игрушки, как и положено, в коробке, но мяча нигде нет. Дороти принимается рыскать по всей комнате, вываливает из комода вещи, шарит рукой под кроватью, скидывает постельное белье прямо на пол. Под конец она оглядывает учиненный беспорядок. Но все без толку, мяч как сквозь землю провалился, и Дороти спускается на кухню, заваривает себе еще чаю и садится за стол. Она выравнивает дыхание, и по прошествии времени ее поведение кажется даже немного несуразным, стоит полуденному солнцу вымести по углам последние тени. Поднявшись на второй этаж, она раскладывает все по местам; стирает пыль, вытряхивает, расставляет и разглаживает, подметает, пока не прибирает все чисто-начисто, как будто в комнате никто и не жил. Пора уже встряхнуться, отбросить нелепые выдумки и усталость; в прошлое уже не вернешься, равно как и оно не вернется за ней.
Спустившись на первый этаж, она встает в дверном проходе и оглядывает спящего мальчика. Почему именно мяч? Именно эта игрушка? Она тихонько подходит к нему, разжимает пальцы и забирает мяч.
Позже, когда она будет вспоминать первые дни наедине с ребенком – когда прошлое ворвалось в ее дом с порывом ветра, а с ним и признак ее собственного сына, Моисея, – на память ей придут именно эти моменты: мальчик спит, растопырив морской звездой пальцы под щекой, легонько посапывает, по подушке разметались серебристые волосы. Он спит по нескольку часов кряду, и Дороти наблюдает за ним, гадая, из какого отдаленного уголка он явился, как оказался в море, что за путь преодолел. В первую ночь она устраивается на стуле возле него и зажигает масляную лампу на случай, если мальчик проснется.
Окна дребезжат под натиском штормового ветра, и Дороти натягивает одеяло под самый подбородок; между сном и явью ей чудится на ветру чье-то летящее навстречу присутствие, над самыми гребнями волн, и снится ей давешний дар моря.
Взобравшись на палубу, Джозеф садится на корточки у жаровни и разворачивает сверток с едой – самодельный хлеб, непропеченный и жесткий, в котором не чувствуется женской руки, под сыром миссис Браун – и поднимает взгляд с пляжа наверх, на клочки пожухлой травы, растущей прямо на утесе, что колышется под порывистым ледяным ветром пополам с редкой метелью.
Встреча с Дороти, их разговор разбередили его душу. И хотя ему хотелось держаться былого чувства обиды, ощутил он что-то непривычное – возможно, жалость? Принести к ней на порог ребенка, когда она так много потеряла, а он именно этого не сумел ей дать в далеком прошлом, увидеть ее растерянной в собственном доме – и Джозефу невольно хочется сделать шаг навстречу, утешить ее. О чем он только думает, после всего, что было. Насколько проще поддаться гневу, нежели испытывать эту безобразную слабость.
Проклиная дрожь в руках, он разжимает и сжимает пальцы в попытке овладеть собой. Заметив краем глаза движение, он оборачивается и видит бегущего навстречу ребенка – по-детски неуклюжего, пухленькие ножки заплетаются, и под сверкающим на снегу солнцем Джозеф на секунду возвращается назад во времени, как будто перед ним Моисей – сползает по ступенькам, улизнув от матери, на Отмель.
Сердце у него в тот раз дрогнуло, ведь ему выпал редкий шанс не только вернуть мальчика в целости и сохранности, но и увидеться с Дороти. Когда он протянул мальчику руку, тот ухватился за него своей ладошкой, растопырив пальцы, словно щупальца морской звезды, щурясь под солнцем, обрамившим его волосы сияющим нимбом. Джозефу стало жаль, что ребенок растет без отца, а Дороти живет без мужа или, по крайней мере, вдали от него. Никто не поверил в историю о том, что он переехал на заработки, ведь иначе он хотя бы приезжал их навестить? Из минутной прихоти, вместо того чтобы отвести Моисея обратно на пляж, Джозеф сказал:
– Пойдем, малыш.
