Проходя мимо мясной лавки, внутри она ненароком замечает Дороти с Моисеем. Дороти опускается у прилавка на корточки, а когда поднимается, в руках у нее красный мяч. Она сердито обращается к Моисею, и Агнес поспешно отходит в сторону, когда она выставляет мальчика за дверь.
– Просто подожди меня здесь. И нечего шалить с мячом!
Когда она возвращается в лавку, Агнес мельком убеждается, что Дороти опять стоит у прилавка, спиной к двери. С Моисеем их свела сама судьба, не иначе, уверена Агнес. Она приседает на корточки подальше от окна, чтобы ее не было видно.
– Моисей?
Он смотрит на нее серьезным взглядом.
– Ты меня знаешь?
Он мотает головой.
– Помнишь, мы как-то помахали друг другу?
Он неуверенно кивает.
– Надеюсь, мы с тобой друзья? – спрашивает она, хоть в глубине души ей хочется назвать его иначе.
Краем глаза Агнес видит, что Дороти уже закругляется, кладет покупки в корзину и отсчитывает нужную сумму. Когда она опять оглядывается на Моисея, он показывает ей, что у него в руках – цветастый резиновый мяч. Она улыбается.
– Ты только посмотри! Какой везунчик! Хочешь как-нибудь в него поиграем – со мной?
И он кивает, на сей раз уверенней, и улыбается. Агнес знает, что это неправильно, но все равно добавляет:
– Пусть это будет нашим общим секретом. – И она прикладывает палец к губам. – Можешь заглянуть ко мне в гости.
Она показывает на домик в проулке.
– Вон там я живу, – говорит она, и ей остаются считаные мгновения. – Можешь принести с собой мяч, поиграем.
Тут она резко встает и уходит, а у нее за спиной открывается и снова закрывается дверь мясной лавки.
Сердце у нее выпрыгивает из груди, а ветер все крепчает. Она поднимает взгляд на небо, на летящих с моря чаек. Внезапно налетает ветер, и она укутывается в пальто. Над головой пронзительно кричат чайки.
Если она не ошибается, сегодня разразится жуткая буря.
Она дожидается сумерек. По дороге, огибающей Скерри, они дойдут до железнодорожной станции в соседнем городе. Все обойдется, если хорошенько утеплиться, до города всего-то пара километров пути. А если переждать там ночь, то можно будет сесть на утренний поезд до Эдинбурга. Дороти мчится вверх по лестнице, достает собственноручно связанный плед, скатывает его валиком и убирает в чемодан. Ну вот. Можно будет укутаться на случай, если в зале ожидания окажется холодно.
Впервые за последние дни у Дороти не дрожат руки. Ее охватывает смутное умиротворение. Она ведь именно поэтому осталась в Скерри – ждала и надеялась, что ее сын в конце концов вернется. Столько ночей она выставляла в окно зажженный фонарь, освещая ему путь домой, прямо как накануне ночью перед его возвращением. Но теперь им нет нужды тут оставаться, если из-за этого их могут разлучить и кто-то вновь его отнимет.
Спустившись на первый этаж, она осматривает кулика. Ему не помешало бы набраться сил, но времени уже не осталось. И делать нечего, придется бросить его на волю случая. Она спускает чемодан и ставит его на кухне, а сама идет за корзиной. Когда она подходит к двери в сад, мальчик ее нагоняет.
– Нет, – упирается он и дергает ее за юбки.
Сердце у Дороти радостно вздрагивает. Вот оно! Пусть он и говорит со странным выговором, понемногу все встает на места.
– Он совсем здоров, – отвечает она и выносит корзину в сад, под яблоню. – С собой его мы взять не сможем.
Мальчик поджимает губы и, нахмурившись, мотает головой.
– Нет, – повторяет он, и на глаза у него наворачиваются слезы.
Мальчик хватается за ручку корзинки.
Но Дороти разжимает его пальцы.
– Он совсем здоров – смотри.
Сложив ладони ковшичком, она достает кулика из корзины, и он выпрыгивает на снег. Пытаясь расправить крыло, он снова прыгает и неуклюже накреняется из-за наложенной шины.
Мальчик заливается слезами. Дороти старается его утешить.
– Зима ему нипочем, – уверяет она. – Вот увидишь, он выживет.
И Дороти уводит мальчика в дом и закрывает дверь на обе защелки, а сама старается не думать о птице на крепчающем морозе уходящего дня. И скорее убегает на кухню, лишь бы не слышать его заунывного зова.
Мальчик обиженно мрачнеет. Он сидит, уставившись на дверь, ведущую в сад, и судорожно, жалобно всхлипывает, но Дороти утирает ему слезы, закутывает в лишний свитер и еще одну пару носков. Оба натягивают шапки, оборачиваются шарфами, надевают пальто и перчатки.
Уже на улице они выходят на тропинку, ведущую прочь от деревни, а потом сворачивают на обходную дорогу. В сумеречном небе висит налитая луна и струится синевой по снегу, собираясь в ложбинках сугробов и на изломах льдистого наста. Из чащобы на Вершинах доносится совиное уханье, а в деревне разражается лаем собака, и откуда-то ей вторит другая. В тиши снежной ночи звуки явственно разносятся по всей округе. Вскоре теплое мерцание огней остается позади, и мороз крепчает. Дороти берет мальчика за руку и перехватывает ручку чемодана, стараясь не волочь его по земле, чтобы не замедлить шаг. По щекам хлещет пронизывающий ветер, и, зарывшись подбородком в шарф, она плетется с мальчиком в гору.
