Как только с ее губ слетает это слово, ноги у Агнес подкашиваются.
– Настоятель, я про Моисея. – Агнес осекается и насчитает сызнова. – Это все из-за меня. Моисей погиб из-за меня.
И настоятель едва успевает ее подхватить, когда она оступается, и у нее из рук выскальзывает красный мячик.
Голова у Дороти раскалывается, она совсем не разбирает слов. И заставляет себя перечитать сообщение дважды. А потом еще и еще.
«Пропал мальчик
Йохан Андерсон.
Она перечитывает телеграмму, пока слова не сливаются в кашу. Она сжимает кулаки и протирает глаза, а затем переводит дыхание, пока не приходит в чувство. Мальчик в своей комнате, лежит в полудреме, одной рукой накрыв корзину. Дороти мельком оглядывает мальчика, его округлые щечки, детский пушок, прелестные волосы. И наконец окликает его.
– Йохан, – говорит она и молится, что это ошибка. – Йохан?
Мальчик открывает глаза, и лицо его преображается, как только он узнает свое имя.
Натыкается он на нее случайно, во время уборки, собирая мусор на костер, чтобы сжечь вместе с отходами в саду. Стряхнув с нее пыль, он видит, что краска даже не потускнела, только местами потрескалась, а в остальном она все та же – точная копия его собственной лодки, которую он смастерил для Моисея год назад; такой же вытянутый киль, прямой форштевень и корма, широкая устойчивая палуба. Он даже соорудил паруса и вывел черной краской на борту ее имя: «
И вздыхает. С Дороти ему сойтись не суждено, с этим он уже смирился. Но мальчугана Джозефу жалко. Может, все-таки подарить ему лодку, что тут такого. Ему-то она не нужна.
Подойдя к дому, он тянется рукой к двери, но так и не стучится. Правильно ли он поступает? Джозеф оглядывает лодку. Старается себе напомнить, что это все не ради Дороти, а только для Моисея. Можно даже спускать ее на воду в ложбинках среди скал или на мелководье. Некоторое время он колеблется, потом бранит себя за малодушие и оставляет лодку на пороге, подперев ее возле корыта камнем, чтобы ее не унесло поднявшимся ветром.
Удивительно, как жизнь порой переворачивается в одно мгновение из-за малейшего пустяка. Для Агнес этот момент наступает тогда, когда она все-таки заговаривает с Моисеем у мясной лавки, предлагает чужому ребенку прийти к ней поиграть. Когда она уходит прочь, холодный ветер хлещет ей по щекам. Всю дорогу до дома она обливается слезами и никак не может их остановить, даже добравшись на кухню и привалившись к закрытой двери. Ей больше не хочется так жить – слишком тяжело возвращаться в обездоленный кров, понимать из месяца в месяц, что ребенка ей не видать, тяжело смотреть на такого прелестного мальчика и его недостойную мать. Тяжело дожидаться мужчину, который ее даже не любит и которого не любит она, и жить, не зная нежности, тепла и ласки.
Она садится за кухонный стол и размышляет о собственной жизни.
Немного погодя она садится ровнее. От закравшихся ей в голову мыслей колотится сердце, но ведь женщины и раньше уходили от мужей? Детей у них нет, и ничего ее не держит – да и кто ее упрекнет? Все знают, что Скотт ее бьет, сколько бы она себя не убеждала в обратном, точно так же, как знали про Джини. Она может вернуться домой, помочь матери с младшенькими. Входная дверь дребезжит на ветру, и Агнес кутается в шаль. Если повезет, Скотт уже сидит в кабаке и домой вернется нескоро. А ей еще многое надо обдумать.
Она подкидывает дров и вешает чайник на крюк. Жуткий шквальный ветер задувает в камин, и чайник тяжело раскачивается, а в комнату сыпятся искры. Завывания ветра перерастают в рев, и назревает настоящая буря.
Именно Джини застает их за ссорой, сидя в кресле-качалке возле окна в ожидании дочери, которая пошла ей за супом. Еще даже не вечер, хотя по виду и не скажешь, настолько небо затянули набрякшие тучи, а чайки с пронзительным клекотом слетаются с моря на сушу. Лестницы, ведущей к Отмели, ей отсюда не видно, но у кромки воды она различает мужскую фигуру и узнает в ней Джозефа, который закрепляет сваями лодку. Остальные все давно уже на привязи, для верности подальше от воды.
