– Вы пока займитесь вот этим, а я вернусь, как только кое-что улажу.
– Но как же нам уехать? Вы случайно не подскажете?
Он озадаченно качает головой.
– Как же, подскажу, конечно. Езжайте домой. Вот куда вам надо – домой.
Качая головой, он уходит, не успевает Дороти и слова вымолвить.
Под боком раздается еле слышный плач. Дороти оборачивается на мальчика. В тусклом свете зари на глазах его мерцают отблески слез. Он тихонько всхлипывает, но глаза у него закрываются, как будто он проваливается в сон.
Дороти дотрагивается до его щеки, ощупывает под перчатками руки. Холодные и белые как мел. Она укутывает мальчика пледом.
– Ну же, просыпайся. Выпей чаю. Так скорее проснешься.
И она усаживает его ровнее и пытается напоить его чаем. Но мальчик отворачивается.
– Мамочка, – повторяет он, всхлипывая на каждом слове. – Мамочка.
Дороти плотней натягивает плед и поправляет шапочку, но мальчик отстраняется и повторяет настойчивей:
– Мамочка.
Сердце у Дороти трепещет от страха. Она тянется к мальчику.
И на этот раз он поворачивается к ней лицом. Вид у него рассерженный, и он отталкивает ее руку.
– Мамочка! Мамочка! Дом!
И он разражается рыданиями.
Дороти вся холодеет. Ей словно влепили пощечину. Ей хочется назвать его по имени. Она уже протягивает руку, но сразу же ее отводит. Мальчик поднимает на нее глаза и опять что-то лопочет на своем бессвязном языке, и в свете наступающего дня проявляется серый отлив его глаз. Дороти становится дурно. Стены и двери зала ожидания подступаются со всех сторон; набитый чемодан обращается новым, и на мгновение прошлое и настоящее изглаживаются из памяти.
С улицы относится звон сбруи и поскрипывание колес на снегу. В зал снова входит станционный начальник.
– Извозчик прибыл, мисс. Не в восторге оттого, что его подняли в такую рань, но говорит, докуда сможет, подвезет. – Он подхватывает чемодан и дожидается ее у двери.
Дороти встает, и следом за ней поднимается мальчик. Они шагают по безлюдной платформе и опять выходят на дорогу. Из конских ноздрей вырываются облачка пара, и жеребец перебирает копытами и поводит ушами. Извозчик оглядывает Дороти с откровенным любопытством. Они с мальчиком забираются в задок повозки, и станционный начальник вручает Дороти чемодан, а потом укрывает их пледом.
– Смотрите, больше так не замерзайте, – говорит он и улыбается, хотя и хмурит брови, – и счастливого пути вам, мисс.
Извозчик взмахивает хлыстиком и понукает лошадь, и повозка снимается с места, а станционный начальник, тревожно нахмурившись, смотрит им вслед.
Дороти упорно отгоняет мысли как о будущем, так и о минувшем. Она совсем притихла и оцепенела, а повозка все трясется по разъезженной дороге. И то ли из-за долгого пути, то ли от изнеможения, но все это как будто не по-настоящему, опять среди сугробов и сверкающих кристалликов льда. Вскоре от широкой спины жеребца поднимается пар. Наконец, когда они подходят к Вершинам, извозчик окликает лошадь и натягивает поводья.
– Дальше мне уже не проехать, мисс. А мальчугану бы скорей домой, в тепло.
Вид у него такой же озадаченно-хмурый, как и у начальника станции, но Дороти в ответ лишь благодарит его за проделанный путь и в уплату отсыпает несколько монет, да еще немного сверху.
И вот они, скользя по снегу, спускаются по огибающей деревню тропинке. И возвращаются домой по своим же заметенным следам, к неумолимо надвигающейся неизбежности. И всю дорогу у Дороти не идет из памяти лицо мальчика в лучах рассвета, серый отлив его глаз.
Разве серый? А ей все время казалось, зеленый.
По возвращении мальчик сразу же мчится в сад. Кулик пережил прошлую ночь, и мальчик берет его с собой на кухню, где Дороти уже разводит огонь. Движения ее бессознательны и машинальны. Она ставит на плиту рагу, которое даже не выкинула впопыхах перед уходом. Мальчик садится за стол и уплетает его за обе щеки, одной рукой прикрыв корзину с пташкой. То и дело он с содроганием всхлипывает. Но на Дороти даже не смотрит. После еды она укладывает его спать и приносит каменную грелку, но мальчик упорно держится за корзину, и Дороти не в силах с ним спорить, не в силах спорить с действительностью.
Она уходит и встает у двери своей комнаты. Перед ней назревает великая истина, что вот-вот разразится, и находится она по ту сторону двери. Она так долго не пускала прошлое в этот дом, но вот наконец, обуреваемая тем же непостижимым чувством, что охватило ее накануне побега, она переступает порог и встает перед комодом, а затем, сделав глубокий вдох, запускает руку под стопку одежды и нащупывает телеграмму.
Он сидит в ризнице и клюет носом, глаза совсем слипаются, но тут он снова резко просыпается. Под рукой у него лежит фляжка от Марты, и настоятель пригубливает чай, хоть он и растерял все тепло. Зевая и потягиваясь, настоятель вдруг слышит за дверью шорох. Он мигом разгибается и опирается руками о стол.
– Кто тут?
Снова шорох.
Он встает посмотреть, кто это, но тут дверь открывается, и из церковного сумрака в ризницу ступает исхудалая, изнуренная фигура Агнес.
– Настоятель?
