Ройбен старательно терпел первые двадцать минут, пока Селеста яростно шпыняла его, называя его лентяем и красавчиком, снова бездельником, тратящим время на что угодно, кроме полезных вещей, жалким неумехой, никчемным лодырем, пустоголовым смазливым мальчишкой, готовым кинуться к любой чирлидерше, которая только попадется ему на глаза, и полностью лишенным честолюбия размазней, которому все в жизни доставалось так легко, что он не воспитал в себе ничего, подобного моральному стержню. Богатый и миловидный от рождения прожигатель жизни!
Через некоторое время Ройбен отвел взгляд. Если бы она не раскраснелась так, если бы ее лицо не было залито слезами и искажено яростью, он, наверно, и сам рассердился бы. Но сейчас он испытывал к ней только жалость и, пожалуй, легкое презрение.
Никогда в жизни он не был лентяем и отлично это знал. И, конечно, не был он и «пустоголовым смазливым мальчишкой, готовым кинуться к любой чирлидерше, которая только попадется ему на глаза», но совершенно не хотел говорить об этом. Им постепенно овладевало отчуждение и даже, пожалуй, легкая досада. Селеста никогда не знала его нисколько, и он, пожалуй, тоже не знал ее, и слава богу, их браку предстояло стать фиктивным и кратковременным. А что было бы, поженись они всерьез?
И каждый раз, когда она снова и снова проходилась по его внешности, он понимал ее все лучше и лучше. Она ненавидела его как личность, ненавидела его физически. Эта женщина, с которой он множество раз пребывал в интимной близости, не могла физически переносить его. От этого осознания и мыслей о том, каким ужасом непременно стал бы его реальный брак с Селестой, мелкие волосики на его загривке поднялись дыбом.
— А теперь, точно так же как тебе в руки сыпалось все остальное, мир вот так, без всяких усилий и заслуг с твоей стороны, дарит тебе ребенка, — заявила она, словно подведя итог всему сказанному. Ее гнев, похоже, начал иссякать. — Я всю жизнь, до самой смерти буду тебя ненавидеть, — добавила она дрожащим голосом.
С этими словами она начала было подниматься, чтобы выйти из комнаты, но тут Ройбен повернулся и посмотрел ей в лицо. Ему уже не было жалко ее. Он испытывал только боль и долго смотрел на нее, не говоря ни слова. Она тоже молча смотрела ему в глаза, а потом впервые — впервые за много месяцев — ей, похоже, стало страшновато. Вообще-то, примерно так же она испугалась его, когда он впервые испытал действие Хризмы, когда в нем начались те бесчисленные мелкие изменения, которые предшествовали его трансформации в волка. Тогда он этого не понимал, а она, конечно, не могла понять этого никогда. Но ей было страшно.
Остальные, кажется, почувствовали, что обстановка накаляется еще сильнее, и Грейс даже начала что-то говорить, но Фил прервал ее.
Вдруг Селеста снова заговорила — негромким, искаженным болью голосом:
— Мне всю жизнь приходилось работать. Даже ребенком я должна была работать изо всех сил. Отец и мать оставили мне совсем немного. Я должна была все зарабатывать сама. — Она вздохнула, видимо, выбившись из сил. — Возможно, ты и не виноват в том, что не знаешь, что это такое.
— Это верно, — ответил Ройбен. Басовитый резкий звук его голоса удивил его самого, но не заставил остановиться. Его самого трясло, но он старался скрыть свое состояние. — Возможно, я не виноват ни в чем из того, о чем ты говорила. Возможно, и в наших отношениях я виноват только в том, что не распознал раньше, что ты так презираешь и ненавидишь меня. Но для жестокости нужно набраться смелости, так ведь?
Все остальные застыли словно парализованные.
— Так ведь? — повторил он, чувствуя, как в виске пульсирует жилка.
Селеста уставилась в стол, а потом снова перевела взгляд на него. Она казалась в своем кресле такой маленькой и беззащитной, с побелевшим осунувшимся лицом, растрепавшимися красивыми волосами. Ее взгляд вдруг сделался мягче.
— Вот как, у тебя наконец-то голос прорезался? — язвительно сказала она. — Случись это немного пораньше, может быть, ничего этого и не произошло бы.
— Вот уж это полная чушь, — сказал Ройбен; его лицо пылало. — Лживая, корыстная чушь. Если ты сказала все, что намеревалась, то я хотел бы заняться кое-какими своими делами.
— Может быть, ты все-таки попросишь прощения? — спросила она, повысив голос и старательно имитируя искренность, хотя было видно, что она вот-вот снова ударится в слезы. Лицо у нее прямо на глазах бледнело, губы тряслись все сильнее.
— Прощения? За что? За то, что ты забыла принять таблетку? Или за то, что таблетка не подействовала? За то, что на свет нарождается новая жизнь, которой я рад, а ты — нет? Так за что же мне просить прощения?
Джим недвусмысленным жестом попросил его замолчать.
Ройбен смерил брата тяжелым взглядом, а потом вновь повернулся к Селесте.
— Я благодарен тебе за то, что ты решила сохранить этого ребенка, — сказал он. — Я благодарен тебе за то, что ты согласилась отдать его мне. Очень благодарен. Но просить прощения мне не за что.
Все молчали, даже Селеста.
