— Все духи, призраки, все сущности, не имеющие физического тела, все они легко отвлекаются на всякую всячину, — пояснил Феликс. — Они не укоренены в материальном мире и потому не привязаны ко времени. И потому, случается, не понимают по-настоящему того, что причиняет нам боль. Это вовсе не необязательность и тем более не измена. Это всего лишь эфирная сущность духов. По-настоящему сосредоточиться на чем-то они способны, только пребывая в материальных телах.
— Припоминаю, что Элтрам говорил об этом.
— Да, и это важно. По теории Маргона, они, эти самые духи, не способны в действительности к моральному росту, если не находятся в материальной форме. Впрочем, мы зашли слишком далеко в лес, так что не будем вслух поминать Маргона. — Он рассмеялся. — Не стоит никого раздражать без необходимости.
Снова зарядил дождь. Ройбен видел, как капли плясали в свете лампочек, как будто были слишком легки для того, чтобы упасть на землю.
Феликс остановился. Ройбен замер рядом с ним.
Постепенно он стал замечать, что вокруг материализуются Лесные джентри. Как и раньше, они сидели на деревьях. Он видел, как неторопливо проступали их лица, видел их бесформенные одежды, согнутые колени, мягкие мокасины, видел устремленные на них с Феликсом бесстрастные глаза, видел личики детей, похожие на цветочные лепестки.
Феликс на незнакомом Ройбену древнем языке сказал им что-то, походившее по тону на цветистое приветствие. Но не остановился. Ройбен шагал рядом с ним.
Затем послышались хлопки, в кронах деревьев громко зашуршало, и внезапно вниз потоком посыпались мелкие зеленые листочки, которые, крутясь, словно в вихре, очень медленно опускались на землю. Лесные джентри вновь исчезали. А они в тишине продолжали свой путь.
— Они ведь все еще вокруг нас, да? — спросил через некоторое время Ройбен.
Феликс только улыбнулся.
Оставшись в одиночестве в своей комнате, переодевшись в пижаму и халат, Ройбен попытался записать впечатления нынешнего дня.
Ему хотелось сохранить живые картины, все еще стоявшие у него перед глазами, зафиксировать возникшие вопросы, особо отметить какие-то примечательные моменты.
Но очень скоро он поймал себя на том, что просто перечисляет в свободном порядке все, что происходило в течение дня, и записывает имена людей, которых видел и с которыми знакомился.
И список этот становился все обширнее и обширнее.
Ройбен был попросту слишком взбудоражен и переполнен впечатлениями для того, чтобы по-настоящему осознать, почему же все было так хорошо и весело и так не похоже на те приемы и вечеринки, которые ему доводилось прежде посещать или устраивать. Но он упорно записывал подробности, от простых до самых сложных. Для записей о Лесных джентри он придумал нечто вроде шифра: «наши соседи из лесных мест» и их «худосочные» дети. Едва он решил, что не может вспомнить больше ничего, как сразу же всплыли и хоралы в исполнении хоров и оркестра, и разнообразные блюда, от которых ломился стол, и, конечно, облик тех незабываемых красоток, которые ходили по этим комнатам, словно богини.
Немало времени он затратил на описание женщин-морфенкиндеров — Фионы, Кэтрин, Беренайси, Дорчеллы, Хелены, Клэрис. И когда он старательно восстанавливал в памяти цвет волос каждой, черты лиц, одеяния, ему вдруг пришло в голову, что их ни в коей мере нельзя было назвать красавицами — в общепринятом смысле этого слова. Но всех их выделяли изумительные волосы и то, что часто называют стилем. Тот, которым обладала каждая из них, смело можно было бы назвать королевским стилем.
Они были одеты и держались с потрясающей самоуверенностью. От них веяло бесстрашием. Но имелось и кое-что еще. От этих женщин исходил легкий, но ощутимый притягательный жар, по крайней мере так воспринял это Ройбен. Просто невозможно было зрительно представить себе любую из них и не ощутить его. Даже очаровательная Беренайси, жена Фрэнка, источала эту зазывную сексуальность.
Могла ли эта загадочная особенность быть следствием смешения свойств людей и морфенкиндеров, в результате которых возникли гормоны и феромоны совершенно новой и загадочной природы, оказывающие влияние на подсознание соплеменников? Возможно. Собственно, вероятнее всего, именно так и есть.
Он подробно описал Хокана Кроста — мужчину с глубоко посаженными черными глазами и огромными ладонями, и то, как тот вызывающе рассматривал его после того, как их познакомили. Отметил он и то, насколько иное впечатление производил Хокан, когда прощался с Феликсом, как тепло и чуть ли не заискивающе он держался. И, конечно же, глубокий текучий его голос, его изысканное произношение, убедительность тона.
