Эти отношения между Александром и Багоасом, разумеется, широко комментировались в эпоху Античности. Столь же негативно Плутарх упоминает о Багоасе в труде, посвященном опасности наличия льстецов при царях, и о различии между льстецом и другом. Это льстецы, комментирует автор, принесли ненависть и разлад в окружение Александра, который под их влиянием убивал талантливых людей - таких, как Каллисфен, Парменион и Филот. Плутарх осуждал "Ханона, Багоаса, Агесия, Деметриса", обвиняя их "в том, что они ползали перед Александром на коленях, в том, что они превратили его в подобие варварского идола" [114]. Подбор терминов очень четко соотносит труд Плутарха с контекстом у Квинта Курция, а именно, с тем эпизодом, где описывается, как Александр перенял придворные ахеменидские обычаи. Подчеркиваемое Плутархом противопоставление между другом и льстецом повторяет частично, но довольно ясно, различие, подчеркнутое Орксином (выразителем мнения Квинта Курция) между друзьями царя и теми, которых он именует проститутками и девками.
Тот же Плутарх, упоминая большие праздники, устраивавшиеся в Гедросии на обратном пути из Индии, представляет Александра несколько более своеобразно:
"Прибыв в царский дворец в Гедросии, Александр решил несколько подбодрить свою армию, устроив новые праздники. Говорят, что он присутствовал там, будучи пьяным, на состязаниях по танцам, и что его любовник (eromenos), Багоас, принимавший участие в хоре, взяв назначенный приз, пересек театр в сценическом костюме и сел около царя. Видя это, македонцы аплодировали и кричали царю, чтобы тот обнял Багоаса (philesas). Они кричали до тех пор, пока Александр не обнял его и не поцеловал (katephilesen)" (Алекс. 67.7-8).
Подобная история есть и в "Ужине софистов" Атенея, в книге XIII, которую он посвящает историям о женщинах и любви, заимствованным, как обычно, у очень большого числа авторов. Естественно, там довольно много раз упоминается любовь к мальчикам, и предпочтение таких отношений у некоторых людей. Анекдот об Александре и Багоасе в театре упомянут там со ссылкой на Дисеарха, ученика Аристотеля:
"Александр также страстно любил мальчиков (philopais). В любом случае, в своей книге "О жертве, принесенной в Илионе" Дисеарх говорит, что он был настолько полон любовью к евнуху Багоасу, что на глазах у публики, собравшейся в театре, он наклонился вперед и нежно поцеловал Багоаса, и в то время, пока толпа аплодировала и кричала, он снова опустился и обнял его как ни в чем не бывало" (XIII.603Ь).
Задавалось множество вопросов относительно влияния, которое эта история могла оказать На репутацию Александра. Страстный защитник духовного и политического величия македонского завоевателя, В. В. Тарн, боялся, что Александра могут обвинить в сексуальном извращении, поэтому в своем замечательном труде он посвятил этому деликатному вопросу специальную главу, извиняясь перед своими читателями за подобные рассуждения, как это делал при других обстоятельствах Квинт Курций, не менее озабоченный общественной и личной моралью [115]. Тарн хотел показать, что гомосексуализм Александра был только измышлением гнусных клеветников, которые полностью изобрели эту историю, чтобы навредить памяти о царе, которого они ненавидели: атаки исходили от последователей школы Аристотеля, возмущенных тем, что Александр убил Каллисфена, племянника великого философа. В своей замечательной статье (1958) Э. Бадьян, напротив, придерживался того мнения, что интерпретация Тарна явилась следствием типичных духовных постулатов викторианской эпохи, и что в действительности, в общем контексте греческих и македонских обычаев и истории завоевания, эта история была вполне внушающей доверие.
В историческом плане данные дебаты небезынтересны - вследствие того, что они иллюстрируют отношения между историком и имеющимися у него документами [116]. Но, на мой взгляд, следует отметить некоторое ученое простодушие. Легко можно найти тексты, авторы которых пытаются доказать, что Александр испытывал отвращение к любви с мальчиками, но столь же легко можно найти и такие тексты, которые доказывают, что педерастия была вполне привычной практикой. Для того чтобы сделать из Александра икону сексуальной морали, недостаточно ни укрыться за апологетическими текстами, ни рассказать историю, которая внушала бы достаточное доверие.
