Для тех кому особо интересен Дарий и память о нем, вопрос историчности повествования Квинта Курция о Багоасе не является ни первостепенным, ни решающим. Более того, даже вопрос о том, был ли Багоас исторической личностью или вовсе не существовал, не является проблемой, которая должна занимать наше внимание. Выдуманный или нет, но этот эпизод добавляет некий элемент к реконструкции образа последнего Великого царя, и лишь в таковом качестве он нам полезен, поскольку во всей красе демонстрирует генезис и повествовательную структуру текстов. Нас интересует тот аспект повествования, который никогда не привлекал особого внимания, а именно противопоставление между "изнеженной" персидской монархией и "мужественной" македонской монархией. Этот вопрос высвечивает интерпретативные проблемы только при помощи обвинений, выдвинутых против Александра.
Каким бы ни был источник, использованный Квинтом Курцием, ясно, что этот эпизод следует прочитывать прежде всего как exemplum, использованный для поддержки тезиса о плохой и хорошей царской власти. В рамках собранных документов, о примерах которых мы только что говорили, пассажи Квинта Курция представляют собой прекрасно вписывающийся в общий контекст элемент. Они очень ясно выражают, что сам Багоас и отношения, которые он установил с Александром, есть всего лишь точное подобие практики, уже известной при дворе Дария: молодой евнух одновременно и эмблема, и носитель "ориентализации" Александра. В глазах Квинта Курция само существование Багоаса крайне типично для испорченной "азиатской" монархии, все символические атрибуты которой Александр намеревался воспринять.
Багоас появляется в тот момент, когда, по выражению Квинта Курция, Александр превращается в "сатрапа Дария", беря на вооружение его привычки, "роскошные и достойные осуждения": "Он принялся страстно искать персидской роскоши и великолепия азиатских царей... Он, которого оружие персов не смогло победить, был побежден их пороками" [117].
Багоас упоминается как евнух и кастрат. Он принадлежит к той части персидского двора, которая часто упоминается греко-римскими авторами и нередко осуждается за их пороки и участие в заговорах, наравне с другим столь же опасным типом - жестокой и извращенной царевной. В действительности же все те, кто носят у этих авторов определение евнуха, не являются на самом деле кастратами. Можно даже задаться вопросом, не является ли этот термин обозначением придворной должности. Среди евнухов имеются очевидные иерархические градации. Например, хилиарх Багоас (Багой), "царский интриган" во времена Артаксерксов III и IV, а затем и в начале царствования Дария III, является одним из высших должностных придворных лиц, которое не имеет ничего общего с таким евнухом, который при дворе Дария следит за порядком при царевне или царице [118], и еще меньше - с анонимными евнухами, которые, кастрированные или нет, должны были выполнять скромные обязанности слуг.
Вначале Багоас изображался намного более симпатичным. Этому особенно способствует физическое описание подростка - при помощи слов, которые почти ничего не выражают вследствие своего стереотипного характера, и не отличаются от тех, которые те же авторы используют для того, чтобы описать красоту молодой пленницы: "Он был несравненной красоты и был похож на только что распустившийся цветок" [119]. Эти слова, разумеется, значили достаточно много для римских читателей, лакомых до красоты и волнующей сексуальности (puer delicatus). В конечном счете, в римскую эпоху имя "Багоас" давалось особо любимым евнухам [120]. Продолжение анекдотов не оставляет никаких сомнений в наличии гомосексуальных отношений, незамедлительно возникших между Багоасом (бготёпе) и Александром (draste), и целые горы документов не менее ясно внушают нам, что подобные же отношения были между этим молодым человеком и Дарием.
