"Лично я сообщил эти факты, не считая их ни абсолютно истинными, ни полностью неправдоподобными. Что бы там ни было, если дело было именно так, я хвалю Александра за его сострадание к этим женщинам и одновременные знаки доверия и почета по отношению к его другу; если историкам кажется, что он мог действовать и говорить таким образом, я поздравляю его с этим" (11.12.8).
Иначе говоря, сточки зрения Арриана, это "если не правда, то хорошая находка!", и важно только то, что он может добавить таким образом еще один штрих к духовному портрету Александра.
По чисто литературным причинам было бы, разумеется, очень удобно заставить говорить самого Великого царя, узнавшего о смерти своей жены со слов евнуха, бежавшего из лагеря Александра, или после сражения собирающего своих советников необращающегося к ним с нескончаемой речью, "воспроизведенной" автором в прямой или косвенной речи. Было бы весьма соблазнительно заставить говорить греческого солдата, находившегося в непосредственном окружении Дария - Патрона, командира греческих наемников, в уста которого Квинт Курций вкладывает множество реплик, обращенных к своему господину. Но в данном случае обсуждаемый солдат является лишь рупором Квинта Курция, скорее всего, просто созданием пера автора, и его присутствие никак не гарантирует подлинность рассказа. Точно так же в случае разговоров (предполагаемых) между Дарием и Патроном Квинт Курций, озабоченный обоснованием сцены разговора, который должен был остаться абсолютно секретным и конфиденциальным, без свидетелей, утверждает, что царь "говорил по-гречески" [8]. Зато изображая Дария на пороге смерти, дающего поручение простому солдату передать послание Александру, Юстиниан дает понять, что царь неспособен говорить на другом языке, кроме своего собственного. [9] И было бы глупо уточнять степень достоверности обоих текстов с целью определить реальность лингвистических способностей Дария: ни Квинт Курций, ни Юстиниан об этом не заботились, и, скорее всего, у них нет никакой информации по этому поводу; им важна только связность рассказа и эффективность их литературной хитрости.
Также верно и то, что время от времени Квинт Курций, похоже, анализирует ту или иную политическую ситуацию с точки зрения интересов Дария. Тому свидетельством является употребление термина "предатель" (traditor) в применении к персам, которые перебежали в лагерь Александра. В этом плане особенно интересен случай с Мифреном, который сдал без боя крепость Сарды, благодаря чему попал в близкое окружение македонского царя. Когда после сражения при Иссе Александр хочет послать своего эмиссара, чтобы успокоить плененных персидских принцесс, находящихся в глубоком горе из-за смерти Дария, он решает послать к ним Мифрена, "человека, который предал Сарды, поскольку тот знал персидский язык". Затем царь отказывается от этой мысли, "опасаясь, как бы вид предателя не усилил горе и страданий пленниц" [10]. Мифрен также квалифицируется как предатель (proditor), когда получает сатрапию после взятия Вавилона. Он объединен там с двумя другими персами, которые только что передали город Александру. Все они, похоже, вознаграждены за их измену в пользу македонского царя: "Александр предоставил перебежчику Мазу сатрапию Вавилона и включил в свою свиту Багофана, сдавшего крепость; Армения же была отдана Мифрену, предавшему Сарды".
Также интересен и важен пример (безымянный) коменданта города Дамаска. После Исса Александр посылает Пармениона овладеть Дамаском и огромными богатствами, которые Дарий оставил там перед сражением. Македонцы находят ахеменидского солдата, некоего Марда, гонца с письмом от коменданта Дамаска Александру:
"Правитель в нем приглашал Александра послать, не задерживаясь, одного из его военачальников с несколькими людьми, чтобы передать ему все, что оставил ему на хранение Великий царь. Парменион приказывает сопроводить Марда и отправить его к предателю (proditor). Но тот выскользнул из рук своих стражей и был в Дамаске надень раньше" (III. 13.2-3).
В конечном счете комендант приказал вывести из Дамаска людей, животных и сокровища, организовав ложное бегство, которое имело целью в действительности передать эту добычу врагу. У него все получилось. Отношение Квинта Курция к предателю однозначно негативное:
"Но карающие боги, не медля ни минуты, наложили заслуженное наказание на того, кто отдал в руки врага подобные богатства. Один из его сообщников, верный, как я думаю, царской власти, убил предателя и принес его голову Дарию - приятное утешение для царя, которому изменили; поскольку за него отомстил его враг, то он понимал, что память о его достоинствах не выветрилось полностью из людских сердец" (111.13.17). [11]
