– А у меня другой вопрос: не надоело вам тут сидеть? – проскрипели рядом с ними, и Эдвард едва не свалился вниз, в последний момент удержав равновесие.
Пал вылез из темного угла башни, уселся прямо между ними, и Эдвард издал какой-то невнятный звук. Ему, кажется, нужно было время, чтобы прийти в себя, и Генри повернулся к Палу:
– Пока не забыл: не знаешь, можно с помощью ключа от всех дверей выйти за какой-то предел?
Все ветки у скриплера на голове разом встали дыбом.
– Каждому знанию свое время, юный наследник, – подвывающим голосом проговорил Пал.
– Серьезно? – простонал Генри. – Да вы шутите, что ли! Опять? Почему вы никогда не можете нормально ответить на вопрос?
– Это кодекс вежливости волшебных существ.
– То есть вы опять все знаете, но нам не скажете?
– На площади сейчас очень весело, – ковыряя ветвистым пальцем камни стены, сказал Пал. – Из королевских запасов достали прекрасный джем, и если его еще не съели, вам повезло.
– Ладно, хоть подсказку дайте насчет предела, – попросил Генри. – Маленькую. Крошечную. Что это хоть значит?
– Это значит, что Олдусу Прайду пора готовить чернила, бумагу и кучу перьев, – торжественно сказал Пал. – В его сочинении, скорее всего, появится третья часть.
– Он говорящий, – выдохнул Эдвард.
– Наблюдательность, достойная принца, – проворчал Пал и прыгнул вниз со стены.
– От джема я бы не отказался, – задумчиво сказал Эдвард и встал. – Ну, ты идешь?
Генри позволил ему спуститься первым и еще минуту стоял, глядя на ярко освещенную площадь под стенами дворца. На всех столах были расставлены стеклянные сосуды с чем-то, очень похожим на болотные огни, – Агата не теряла времени даром.
«Радуйся, пока можешь», – шепнул голос огня, и Генри вздрогнул.
А потом задышал глубже, успокаиваясь, и начал спускаться по ступеням туда, где его ждали.
Я всегда знал: от местечка под названием Злобные скалы ничего хорошего ждать не стоит.
Говорят, давным-давно, во времена волшебства, это место вовсе не было «злобным», и добывали тут все виды камня, какие есть на свете. А потом дары пропали, не стало храбрых каменотесов, и больше никто в эти скалы не лез: можно заблудиться, а можно и шею сломать.
Наша деревня прямо у подножия стоит, но мы в горы, ясное дело, не ходим: ни птицы, ни звери там не водятся, ничего не растет, а чтобы ценные камни откалывать, нужны волшебные инструменты, как у предков. И жили мы в тени этих разноцветных вершин мирно и тихо, пока мой отец не решил, что хочет стать каменотесом.
В тот день, которого мне теперь никогда не забыть, отец потащил нас с Лоттой прямо в Злобные скалы.
– Зря их все так боятся, – заявил он. – Меня уже пару дней туда тянет и днем, и ночью. Брожу и никак не налюбуюсь! Я раньше даже не замечал, что камни такие красивые и что все ущелья разные, не заблудишься. Хотите увидеть стену из сияющего красного камня? А заодно поможете мне кое с чем. Я придумал, как отколоть несколько кусков породы, но силенок моих не хватает, а вы у меня вон какие вымахали!
Отец всю жизнь сражался с нашей бедной каменистой землей за скудные урожаи моркови, и я никогда не видел его таким веселым, как в последние дни.
– А вдруг он умом тронулся? – зашептал я на ухо Лотте, едва за ней поспевая. Она шла охотно, будто вовсе не боялась. – Что значит «придумал, как отколоть камни»? Так же не бывает! Чтобы сделать что-нибудь, нужны знания, предками данные, а ни с того ни с сего придумывать, что хочешь, только во времена Сердца умели.
Мы шли вслед за отцом по извилистому ущелью. Мне здесь совсем не нравилось, но кто же родителя ослушается? И тут Лотта странно на меня посмотрела и сказала:
– Слушай, Петер. А что, если Сердце волшебства нашли?
Я прямо со смеху покатился. Скажет тоже! Но Лотта и дальше свое гнула:
– Герда вчера, когда мы в последний раз виделись, спела мне песню. Она раньше пела, как мы все, еле-еле. А тут… Я прямо заслушалась! А Бьорн вдруг проснулся силачом. Герда говорила, мешок картошки одной рукой подкинул, она сама видела. На что это, по-твоему, похоже? На дары, как в сказках!
Говорила она тихо, отец бы ее все равно слушать не стал, кто женщин-то слушает! Ну, кроме меня. С тех пор как мама умерла, Лотта мне вместо нее, хоть всего на три года меня старше.
– Если они у нас такие даровитые, чего сбежали? Они бы и тут неплохо устроились, – проворчал я, через силу делая сердитый вид: уж очень мне хотелось, чтобы слова Лотты правдой оказались.
– Сама не пойму, – вздохнула Лотта, глядя на яркое предзакатное небо. Отцу совсем разум отшибло, если он вздумал пойти в Злобные скалы к вечеру. – Герда мне вчера сказала, что идет искать какое-нибудь тихое место, чтобы в пении тренироваться. А потом, наверное, передумала и с любимым сбежала – ее матери Бьорн никогда не нравился. Романтично, да? Вот бы мне так.
Я поежился, носком сапога отбрасывая с дороги камешки. Из нашей деревни иногда убегали те, кто не хотел всю жизнь копаться в скупой земле и разводить кур, но я точно знал, что никогда так не сделаю. Кто дом бросает, сразу погибает, так мама говорила.
