На этот окрик немцы отреагировали немедленно — он подсказал им принцип отбора тех, кого можно было помиловать.
— Кузнецы, выходите из толпы! — распорядился главный немец.
Борис Павлович не стал медлить и резко пошел на выход.
— Я кузнец и хороший механик, — отважно сказал немцу. — Спросите у любого.
Немец обвел глазами нерусскую внешность смельчака и, кажись, остался доволен его аккуратностью и подтянутостью, затем глянул на толпу своих прихвостней, те дружно закивали головами, подтверждая сказанные слова.
— Кто еще? — гаркнул немец, отводя Бориса Павловича рукой себе за спину.
Видя, что с Борисом Павловичем ничего плохого не случилось, из толпы вышли еще десятка полтора-два мужчин, и все они тоже получили свободу.
— Идти работать! — приказал им немец. — Пропустить их!
Так Борис Павлович избежал расстрела.
Ошарашенные неожиданным спасением, мужчины дружно заспешили прочь, но, дойдя до больницы, с испугом поняли, что им лучше разойтись по разным направлениям. Борис Павлович пошел не по нижней дороге, которой их гнали сюда, а по верхней, центральной. Тут ему легче дышалось, а сердце билось так, что, казалось, не выдержит этого темпа. Он дошел до самого центра поселка, никого и ничего не замечая, и вдруг обнаружил, что идет в полном безлюдье, в неестественной для населенного пункта тишине.
Так ведь в каждом дворе беда, — сообразил он, — куда же я иду, что скажу дома? Борис Павлович понял, что радость его преждевременна и не будет ему прощения, если он вернется один, не попытавшись хотя бы кого-то спасти от смерти.
И он пошел назад, в ту страшную изложину.
Еще издали увидел, что к руководящей группе карателей присоединились местные старосты. Может, и раньше они там стояли, да он их не заметил… Главное, сейчас старостам немцы разрешили вывести по 2-3 человека. Среди старост Борис Павлович увидел Ивана Алексеевича Бараненко и Никиту Федоровича, который в довоенное время служил в церкви дьяконом{28}. Уверенности Борису Павловичу было не занимать, и то сказать — его ведь на законных основаниях отпустили! Подойдя к старостам, он прислушался к оживленным разговорам и понял, что каждому из них разрешили поручиться за двух-трех человек и вывести их из толпы обреченных.
Борис Павлович почувствовал надежду: как-никак первый приходился Якову Алексеевичу родным братом, а второй — кумом, крестившим Прасковью Яковлевну. Они вдвоем (тем более, если умножить на три!) запросто могли поручиться за Якова Алексеевича, за его отца и за сына. Правда, на Алексея Федоровича его сын Иван обижался из-за Марии Неумываки, хоть и скрывал это... Но дело было прошлое, да и потом — разве в такой момент, когда стоит вопрос о жизни, вспоминают старые обиды?! Ведь от них никто не помер…
О своем отчиме Борис Павлович не думал, да простится ему это прегрешение.
— Дядя Ваня, — подступился Борис Павлович к Ивану Алексеевичу, — заступитесь за наших! Век за вас молиться будем!
— А кто тут ваши? — не без высокомерного ехидства неожиданно спросил тот, медленно поворачиваясь к Борису Павловичу и меряя его взглядом.
— Ну да… — проситель замялся. — Я неправильно выразился. Они, скорее, ваши. Я имел в виду вашего брата Якова и вашего отца Алексея Федоровича… Еще вон Алексей, родной племянник ваш.
— Отец говоришь… — нахмурился Иван Алексеевич. — Он меня счастья лишил, не могу я простить ему этого… А брат Яков что? Он разве заступился за меня, когда отец запретил мне жениться на Марии?
— Но то же другое дело…
— Какое другое? Хорошо тебе говорить, а мне лично они жизнь испортили.
— Дядя Ваня, — увещевал Борис Павлович мстительного свояка, — что вы такое говорите? Вспомните, ведь это Евлампия Пантелеевна порекомендовала вас в старосты и благодаря ей вы сейчас стоите тут, а не в той толпе, — Борис Павлович кивнул на обреченных. — Спасайте людей, иначе потом вам все припомнится!
— Никому не буду помогать, понял? Пусть сами спасаются.
— Хотя бы Алексея заберите оттуда! Пацан-то вам ничего плохого не сделал.
— А чего ты тут отираешься? — пошел в наступление Иван Алексеевич? — Тебя для чего помиловали? Для работы! Вот иди и работай, а то, знаешь… И не указывай мне!
У Бориса Павловича от злости затряслись губы, да не мог он ничего сделать… Враги кругом… Беспомощность, она тяжелее горя. Он повернулся к бывшему дьячку, крестному его жены, Никите Федоровичу Ермаку:
— Может, вы, крестный, поможете? Спасите хоть кого-нибудь.
Дьячок, слышавший разговор Бориса Павловича и Ивана Алексеевича, ехидно хмыкнул:
— Если Иван тебе отказал, то с чего вдруг я начну свою голову за вашу родню подставлять?
— Мужики, да вы что, с ума посходили? Что с вами делается? Немцы разрешили вам спасти людей, а вы не хотите?
— Поручись за вас, а потом неизвестно, каким это боком выйдет, — буркнул кум Якова Алексеевича.
— Крестный, вы же церковный человек, милосердный. Не откажите! Вы же кум Якову Алексеевичу, близкий друг, — продолжал просить Борис Павлович.
— Всего этого уже нет, хлопче, все осталось в прошлом. Так что иди работать, правильно тебе дядька Иван сказал.
