— Форма у него какая-то странная, — заметила Прасковья Яковлевна. — Я еще не видел такой.
— Так они же понабирали в армию черте кого, — буркнула Липка Пантелеевна. — Кто их поймет, может, для малолеток специально придумали… Ты видела, что он еще ребенок совсем?
— Да видела...
И каждая из них занялась своими заботами. Прасковья Яковлевна убирала двор, Евлампия Пантелеевна пошла доить корову и заниматься ее кормежкой да поением, а проснувшиеся мальчишки еще оставались в жилище — обминали кукурузу с початков.
Некуда было людям спрятаться…
Каратели взяли Славгород в плотное кольцо и начали то кольцо сжимать, по дороге выгоняя из хат и дворов всех жителей мужского пола и толпой угоняя их куда-то. Были тут и подростки 13-ти лет и старики, перевалившие за 80-летний возраст. Всех их толкали в спину дулами автоматов и прикладами винтовок гнали вперед, не позволив ни одеться, ни обуться. Кого как застала горькая судьбинушка, тот так и пошел на общую для всех голгофу.
Растерянность, охватившая людей, словно запечатала их уста — слышны были только покрикивания немцев да лай собак. Плененные люди молчали.
Зашли каратели и во двор к Прасковье Яковлевне, прошлись по дому, убедились, что там живет немецкий постоялец, и вышли.
— Где папа? — спросил один из немцев у Прасковьи Яковлевны, показывая на гуляющую во дворе Шуру, которой шел третий год.
— Кто? — не поняла Прасковья Яковлевна, беря ребенка на руки. — Никого нет…
Может, оно и обошлось бы, но в это время, заслышав громкие голоса, из своего временного жилища вышел ее брат Петр. Каким-то чудом, он мгновенно все понял — понял, кто перед ним и зачем пришел. На глубоком выдохе крикнув «Каратели!», он сорвался с ног, молнией свернул за угол сарая, а там резко затормозил и присел под стенкой.
Хорошо, что он сообразил обойтись без имен! Лешка должен был услышать его голос и догадаться, что младший брат выкриком предупреждал об опасности именно его. Размышляя в ускоренном темпе, Петр также похвалил себя, что сообразил присесть за углом — немцы подумают, что он выскочит с другой стороны сарая и побегут на улицу ловить его там. Ему же тем временем надо будет броситься в противоположном направлении, пересечь двор, взять левее и спрятаться в густой меже. Затем, если удастся, пробраться по ней до конца огорода и оттуда удрать в открытое поле.
Алексей тем временем продолжал обминать кукурузные початки. Он, конечно, услышал предупреждение Петра и правильно понял его, но что ему оставалось делать? Более того, он понял, что Петр попал в смертельный переплет, поэтому прислушался, что последует за его выкриком. Но за порогом как будто ничего не происходило, звучали голоса, и то — тихие. Так… — лихорадочно прикидывал Алексей, — брат не назвал меня по имени. Значит, немцы подумают, что он кричал просто с испугу, а не для предупреждения кого-то другого, и не войдут в сарай. Нет, пока что нельзя выходить! Надо пересидеть на месте…
А немцы, продолжая действовать, разделились на две группы: одна действительно пошла на улицу ловить беглеца, а вторая все же направилась в сарай, и скоро Алексея вытолкали во двор. Дальше потащили к воротам.
В тот же миг во дворе показалась вышедшая из коровника Евлампия Пантелеевна с подойником в руках и увидела эту картину.
— Где Петька? — тихо спросила у Прасковьи Яковлевны, проходя мимо нее и направляясь к немцам.
— За сараем схоронился, — быстро ответила та.
Пока Алексей продолжал упираться, так что его приходилось тащить волоком в сторону улицы, Евлампия Пантелеевна приблизилась к группе карателей.
— Куда тащите мальчишку? Отпустите его! — сказала требовательным тоном.
— Вэк! — угрожающе крикнул на нее один из немцев, окрысившись.
— Что значит «вэк»? — смело возразила женщина. — Я его мать и отвечаю за него. Он ничего плохого не сделал. Отпустите немедленно! — и она, расталкивая фрицев, попыталась вырвать сына из их лап.
Но немцы молча скрутили ей руки и удерживали на месте, а Алексея энергичнее потащили на улицу. Ситуация обострялась, потому что никто не хотел отступиться от своего: смешно было думать, что убийцы оставят в покое жертву, как невозможно было представить и то, что Евлампия Пантелеевна безропотно отдаст им сына.
Неимоверным усилием она вырвалась из удерживающих ее рук и с кулаками налетела на карателей, сопровождавших Алексея, начала отдирать их руки от мальчишки. Скорее всего, она интуитивно отвлекала фрицев на себя, чтобы предоставить сыну шанс на побег. Так теперь кажется с дистанции времени.
— Оставь его, ирод проклятый! Он больной, его немецкий доктор лечил! — приговаривала Евлампия Пантелеевна. — Ему нельзя работать!
Бедная, она думала, что Алексея забирают на принудительные работы. Неужели она так и не догадалась, куда его уводили? Тогда, значит, Бог хоть чуть-чуть над ней смилостивился, перед уходом в мир иной не дал понять страшной правды, что ее дитя уводят на расстрел.
Но каратели плохо понимали русскую речь. Они только по тону догадывались о настроениях или намерениях этой женщины. И видели, что она мешает им выполнять свое дело.
