Он лежал на спине, зажмурившись, прислушиваясь к пульсирующей боли и собственному тяжелому дыханию. Он думал о Ставре, высоком статном весельчаке, пронзенном тремя стрелами, и своей сестре, чьих рук им обоим больше не доведется целовать. О кочевниках, из жалости добивавших раненых, обреченных врагов на проклятой земле. Думал о том, что когда добела раскаленное солнце все же поднимется над степью, за ним будет следить, впервые не мигая и не щурясь, множество широко открытых глаз. Думал о других глазах, смотревших со стягов прямо в душу, и их обладателе, недосягаемом и непознаваемом в своем грозном величии. О его жестокой воле, оставившей крохотного человечка один на один с безнадежностью ради спасения души. Думал об иных богах, забытых и преданных, терзаемых жестоким голодом, но не способных обрести блаженства небытия. Днем, пока Ёрш был без сознания, они говорили с ним в видениях шелестящими, словно степной ветер, голосами, а потом пришли наяву. Бледные рабы черных камней, чье истинное назначение давным-давно стерлось из людской памяти. Отзвук иного, исчезнувшего мира. Эхо отзвучавшей песни.
Заточенные кости, выступавшие из обглоданных пальцев и служившие им когтями, коснулись его шеи. Почти нежно.
Ночь замерла.
Команда моряков во время плавания столкнулась со странным феноменом: всё вокруг заволокло туманом, вода за бортом превратилась в кипяток. Но самое ужасное было в другом — из-за белого марева доносились жуткие звуки неизвестного происхождения. Если бы моряки знали, кого скрывает туман, то никогда бы не попытались из него выбраться…
Впервые на русском рассказ признанного мастера «темной» прозы.
DARKER. № 3 март 2014
WILLIAM HOPE HODGSON, “DEMONS OF THE SEA”, 1923
— Иди-ка на деку да погляди, Чернявый! — заорал Джепсон, устремляясь к полупалубе[158]. — Кэп говорит, будто рядом подлодка прошла: море вокруг помутнело и вспенилось!
Подчиняясь восторженным интонациям Джепсона, я проследовал за ним. Он был прав: привычная океанская лазурь подернулась грязноватыми мутными пятнами, и время от времени ее гладь нарушали крупные пузыри, дабы через мгновенье с громким хлопком раствориться. Кормовой, капитан и три его помощника вышли на ют[159] и через стекла своих биноклей вглядывались в поверхность воды. Пока я любовался на мягко колеблющиеся волны, с противоположной движению ветра стороны в вечерний воздух — и притом довольно-таки далеко от нас — взмыло нечто необыкновенное. Этот объект вполне сошел бы за пучок водорослей, если бы не зловещий плеск воды, с которым эта штуковина нырнула обратно. Тут же, вслед за этим удивительным событием, солнце стремительно, словно в тропиках, скрылось за горизонтом, и последние его лучи подарили окружающим нас вещам некую странную иллюзорность.
Команда в полном составе собралась внизу, кроме, пожалуй, одного помощника да рулевого, оставшихся на корме. Впереди, на коротком баке можно было также разглядеть тусклую фигуру опиравшегося о форштаг[160] сигнальщика. За исключением редкого перезвона цепных шкотов[161], стука рулевого механизма да мельчайшей зыби под кормовым свесом судна[162], кругом не слышалось ни звука. Тут тишину нарушил голос помощника, и, посмотрев наверх, я увидал Кэпа, выглянувшего на палубу; с ним-то и говорил матрос. По отдельным нечаянно уловленным словам я сообразил, что говорят они о странных дневных происшествиях.
Вскорости после заката ветер, весь день приносивший матросам свежесть, утих; с его ослаблением поднялась страшная жара. Не успело отбить и двух склянок[163], как помощник свистнул меня и дал распоряжение принести ведро морской воды, которую я мог бы с легкостью достать за бортом. Когда же я выполнил указание, он опустил в принесенную воду термометр.
— Как я и предполагал, — пробормотал помощник, вытаскивая прибор и показывая его капитану. — Девяносто девять градусов[164]. Диво так диво; эта вода уже годится для чая!
— Остается надеяться, что горячее она уже не станет, — пробасил его собеседник, — иначе мы изжаримся заживо.
