Ветер утихал постепенно, пока не наступил полный штиль. Не было звука, который прервал бы мертвую тишину, за исключением барабанной дроби рифовых сезней[176], — да и те лишь незначительно колебали эту плавную тишь. Прошли часы, вахта сменилась, я же отправился вниз. На седьмой склянке нас вызвали вновь и, когда я поднялся и зашагал вдоль палубы в сторону камбуза, обнаружилось, что воздух будто бы стал прохладнее и просветлел. Прозвучала восьмая склянка, и я взялся за скручивание веревок, сменив на посту Гансарда. От него стало известно, что пар начал таять где-то около четвертой склянки, а температура за бортом опустилась на десять градусов.
Несмотря на поредевший туман, прошло не менее получаса, прежде чем мы получили возможность разглядеть хотя бы слабый проблеск окружающего нас моря. Было видно, что на поверхности всё еще проступают темные участки, однако поверхность эта больше не пузырилась и не кипела. Весь океанский простор, насколько хватало глаз, приобрел оттенок странного запустенья. Изредка поверхность рождала клубки пара, выплывавшие из толщи воды невдалеке от корабля и катившиеся по этой безответной глади куда-то вдаль, скрываясь, наконец, в дымке всё еще сокрытого туманом горизонта. То там, то здесь отдельные небольшие столбики тумана обращались в огромные паровые столпы, что подталкивало меня к выводу, будто море кипит лишь на отдельных своих участках. Заняв позицию справа и оглядевшись, я не обнаружил особенных различий с тем, что видел, наблюдая с левого борта. Безжизненный облик моря наполнял меня ощущением озноба; и это притом, что окружающий воздух веял сухостью и теплом. Помощник, обращаясь ко мне с уступа юта, велел принести его бинокль.
Когда я исполнил приказ, он взял принесенное и поднялся на гакаборт[177]. Там он простоял несколько мгновений, усиленно полируя стекла при помощи своего носового платка. Миг спустя он приложил окуляры к глазам и долгим внимательным взглядом окидывал туманную завесу, что простиралась вдали за бортом. Я также некоторое время пытался уловить ту точку, на которую помощник направлял свой бинокль. В этот момент перед моим взором выросла какая-то неясная тень, и, упорно наблюдая за ней, я отчетливо разглядел контуры корабля, обретающие форму в пелене тумана.
— Смотрите! — закричал я, но в то же самое время всплывающий из тумана призрак обрел вид громадного четырехмачтового барка[178], заштилевшего[179] с поднятыми парусами в нескольких сотнях ярдов от нашей кормы. Словно приоткрытый, а затем вновь опущенный занавес, на море опять лег туман, скрывая загадочный барк от нашего видения. Помощником капитана овладело волнение, и он стремительно, отрывистыми шагами начал мерить корму, то и дело останавливаясь и вглядываясь сквозь бинокль в ту сторону, где исчез четырехмачтовик. Постепенно, когда морок в очередной раз рассеялся, парусник снова обозначился на поверхности волн, и именно тогда мы впервые получили намек на происхождение отвратительных ночных звуков.
Некоторое время помощник безмолвно следил за движением барка, во мне же крепла уверенность, будто, несмотря на туман, я могу различить смутное движение на борту корабля. Прошло немного времени и мое предположение переросло в твердую убежденность; теперь я мог разглядеть также нечто похожее на брызги неподалеку от барка. Помощник неожиданно положил бинокль на коробку штурвала и велел мне принести рупор. Я бросился на сходный трап, схватил искомое и вернулся.
Помощник поднес рупор к губам и, делая глубокий вдох, бросил в сторону корабля оглушительный оклик, который разбудил бы и мертвого. С некоторым напряжением мы ждали ответа. Спустя мгновение, оттуда послышался низкий и гулкий рокот; с каждой секундой он делался всё выше и громче, пока мы не узнали в нем те самые звуки, что слышали предыдущей ночью. Помощник замер в немом ужасе от полученного «ответа»; голосом, едва громче, чем приглушенный шепот, он попросил меня позвать Кэпа. Привлеченная криком помощника и жуткими звуками, прозвучавшими в ответ, на корме собралась вся вахта; все столпились у бизань-вантов[180] в стремлении получше разглядеть происходящее за бортом.
Вызвав капитана, я вернулся на корму, где обнаружил беседующих с вахтенным[181] помощников, второго и третьего. Те не оставляли попыток проникнуть взором за облака тумана, полускрывавшие наш неожиданный «конвой», и добиться хоть какой-то ясности в отношении удивительного феномена. Моментом позже явился Кэп, держа в руках собственную подзорную трубу. Помощник доложился с кратким отчетом и передал рупор капитану, который, вручив мне на время подзорную трубу, окликнул спрятавшийся в тенях барк. Мы слушали, затаив дыхание, пока, наконец, утреннюю тишину вновь не разорвали всё те же пугающие звуки — страшный ответ на призыв капитана. Рупор поспешно опустился, а лицо Кэпа застыло в гримасе изумленного ужаса.
— Господи! — закричал он. — Что за святотатство!
На это третий помощник, глядящий сквозь бинокль, воскликнул:
— Глядите, там поднимается бриз[182]!
