А игрушек очень-очень много. Мы натыкаемся на них везде: под лестницей и под кроватями, на дне сундуков и за дверьми, на чердаке и во всяких дырках, они оттуда смотрят на нас. Никогда не знаешь, где они появятся. Обычно приходится ждать, пока они сами к тебе не подойдут. Иногда слышно только, как они слоняются туда-сюда. Мама думала, что у нас в доме мыши, и папа расставил мышеловки на кухне и в подвале. Когда Махо потом привела меня к ним, то очень злилась. Игрушки не едят цветных зернышек, говорила она, показывая на отравленный овес, но иногда танцуют совсем рядом с ловушками и попадаются. Нам два раза пришлось спасать их ближе к утру. В кладовке зажало куколку с фарфоровым лицом. Она верещала, а одну из ее длинных, тонких, мохнатых от черных волосков ручонок переломило пополам. Мы ее освободили, Махо подняла куклу и поцеловала в холодное личико, а потом отпустила, но кукла шмыгнула за какие-то бутыли и не показывалась три ночи. А у одного старенького, с черным лицом и белой бородой, раздробило розовый хвостик — в подвале, возле совка со шваброй. Очутившись на свободе, он показал мне острые как иглы зубки и уполз.
Три ночи назад, когда мама с папой должны были уже спать, папа наткнулся на игрушку, теперь я точно знаю. Их тогда много гуляло по дому, резвились как могли. Первая вылезла из дымохода. «Привет», — пропищал со мной рядом чей-то голосок. Я просто дремала, потому что очень волновалась из-за игры, так что сразу убрала с лица мягкие волосы Махо — они мне лезут в уши и даже в ноздри — и села на кровати. «Привет», — сказала я фигурке на коврике.
Свет они не любят, так что их не рассмотришь как следует, пока не подберутся совсем близко. Но даже в темноте я поняла, что такого уже видела. Это был тот, что в цилиндре и костюме. Рубашка у него белая, но лицо все красное, а глаза черные и блестящие, как стеклянные шарики. Он вприпрыжку ходил по кругу, без конца. В комнате пахло чихами и ношеной одеждой. Но Махо права: к запаху игрушек привыкаешь.
Она села рядом и сказала: «Привет».
Игрушка остановилась и ответила: «Привет».
Потом мы услышали стук барабана, но музыканта видно не было. Он тоже находился в комнате. Под кроватью сидел, наверное, и бил там в свой кожаный барабанчик. Он сверкает, словно коричневые ботинки из кожи аллигатора, я однажды видела такие, а когда двигается, то поскрипывает, как старые перчатки. И как всякий раз, когда он играет на барабане, вышел и начал плясать клоун в грязной сине-белой пижаме. Он стал ходить вокруг кровати, задирая истрепанные ручки к потолку и откинув голову назад. Рот у него зашит, а глаза белые и подпрыгивают на тряпочном лице.
Я склонилась, чтобы получше его рассмотреть.
— Лучше его не трогать, — шепнула мне Махо, и от ее дыхания, холодного как у рыбы, меня пробрала дрожь. — Он очень стар. Когда-то он принадлежал одному мальчику, которого очень любил, но родители забрали его у мальчика. И тогда он залез к мальчику в рот, чтобы склеить свое разбитое сердце.
Я хотела спросить, что стало с тем мальчиком, но Махо повернула голову к двери, и ее лица не было видно.
— Твой папа идет, — сказала она. Но я ничего не слышала, так что посмотрела на нее и нахмурилась. — Послушай, — велела она и взяла меня за руки.
И тогда я услышала скрип половицы. Папа был в коридоре. Он шел в туалет. Папа нехорошо себя чувствовал. Потому мы сюда и переехали — чтобы у него отдохнула голова. По ночам он спал мало, и нам приходилось держаться осторожно, когда мы были с игрушками.
— Некоторые игрушки сейчас там, — прошептала Махо. — Он может опять их увидеть. — Сквозь волосы было видно, что она улыбается, хотя я и не понимала, почему.
Человечек в цилиндре юркнул обратно в дымоход. Стук под кроватью прекратился.
Следующим утром мы всей семьей сидели за столом на кухне. В столовой мы никогда не ели, потому что мама никак не могла избавиться от того запаха. Она попыталась поймать по радио веселую музыку, но там все сильно шумело, так что пришлось выключить приемник. Она поджала губы, и я поняла, что она сердится и еще — беспокоится. Устав от радио, она указала на мою миску.
— Доедай, Юки, — велела она и уставилась в окно. По нему бил дождь, и от одного вида воды, бегущей по стеклу, у меня все внутри холодело.
Папа ничего не говорил. Он просто глядел на стол, даже не в миску. Глаза у него были покрасневшие, на подбородке щетина. Утром, когда он поцеловал меня, я крикнула, чтобы он прекратил. Меня всю ночь укутывали мягкие черные волосы, а у него были словно булавки. Хотя ему не надо было больше ходить на работу, он не стал выглядеть лучше.
— Таити, — сказала мама. Она огорчалась из-за папы. Он медленно поднял голову и посмотрел на нее. — Ешь, пока не остыло.
Она пожарила рис с яйцами, как он любил, и добавила лососины на пару. Папа попробовал улыбнуться, но от усталости не смог. Вместо этого он взглянул на меня и спросил:
— Закончила?
Моя ложка гремела в пустой миске. У папы от этого дергались веки. Я кивнула.
— Тогда можешь идти.
Я слезла со стула и побежала в коридор.
