Но комната — вся комната — была наполнена другими похожими существами. Везде, куда бы я ни посмотрел, были они: многоногие, с длинными телами, мерзкие волосатые пауки, прячущиеся в тени, и полупрозрачные продолговатые ужасы, которые ползали по комнате… и летали по воздуху. Они исчезали и снова появлялись то здесь, то там, и я мог смотреть сквозь их прозрачные зеленоватые тела.
Но, что гораздо хуже, — у некоторых из них были человеческие лица. Будто чудовищные маски с огромными разинутыми ртами и щелями на месте глаз… я даже не могу их описать. В их внешности было что-то такое, отчего мне невыносимо даже вспоминать об этом.
Старик снова заговорил, и каждое его слово, будто удар гонга, эхом отдавалось в моей голове:
— Ничего не бойтесь! Всю свою жизнь, днем и ночью, каждый час вы находитесь среди них. Их не видел никто, кроме нас с вами, ведь бог милосерден, он избавил человеческий род от необходимости их созерцания. Но я не милосерден! Я ненавижу человеческий род, который и породил этих существ! Человеческий род, который мог бы быть окружен невидимыми, неосязаемыми, но прекрасными сущностями — но предпочел выбрать себе таких спутников! Весь мир увидит и узнает. Люди придут сюда, один за другим, придут, чтобы узнать правду — и умереть. Ибо кто сможет пережить этот бесконечный ужас? И я, вслед за остальными, обрету покой и оставлю землю в наследство этим ужасам, порожденным людьми. Вы знаете, что это такое? Откуда они взялись?
Его голос гремел, как соборный колокол. Он ждал ответа, но я не мог ничего сказать.
— Из эфира! Из вездесущего эфира, из неосязаемой субстанции, из которой разум Господа сотворил планеты, и все живое, и самого человека — человека, который сотворил это! Своими злыми намерениями, эгоистичными страхами, желаниями и бесконечной, нескончаемой ненавистью он сотворил их, и теперь они повсюду! Ничего не бойтесь — но смотрите, к вам, к своему создателю, движется ваш УЖАС во плоти!
Как только он умолк, я увидел Существо, приближающееся ко мне — Существо… но мой разум больше не мог выдержать этого. Грозный голос звенел где-то вдалеке, а затем комната погрузилась в темноту; мое сознание милостиво скрыло от меня эти жуткие видения, и пустота возобладала над ужасом слишком сильным, чтобы можно было его пережить.
Я чувствовал тупую тяжелую боль в глазах. Я понимал, что мои глаза закрыты, понимал, что сплю, и что полка с разноцветными склянками, которую я вижу ясно и четко, — это всего лишь часть моего сна. Была какая-то смутная, но настойчивая причина, которая заставляла меня встать. Я хотел проснуться и думал, что, пристально глядя на все эти голубые и желтые пузырьки, я смогу рассеять это глупое видение. Но вместо этого они становились только четче, приобретали плотность и реальность, пока все остальные мои чувства внезапно не пробудились, и я не осознал, что мои глаза открыты, склянки реальны, а сам я сижу на стуле, который наклонился вбок, и поэтому моя голова в совершенно неудобном положении лежит на столе.
Я медленно выпрямился и с трудом попытался нащупать в измученной памяти хоть малейший намек на причину моего присутствия здесь, в этой лаборатории, освещенной лишь светом уличных фонарей, проникавшим в комнату через три больших окна. Я сидел здесь совершенно один, и, судя по боли в затекших конечностях, я просидел здесь довольно долго.
Затем резким ударом, как обычно бывает при осознании какой-нибудь ужасной катастрофы, ко мне вернулась память. Это была та самая комната, пустая, освещенная уличными фонарями, которая недавно кишела существами слишком уродливыми, чтобы их можно было описать. Я с трудом встал и, пошатываясь, огляделся вокруг. Стеклянные шкафчики, книжные полки, два заставленных разными предметами стола, металлическая раковина, а над ней — темное пятно лампы, от которой еще не так давно исходил бледный свет, разоблачающий страшную действительность. Так значит, это был не сон, а ужасная реальность. Теперь я здесь один. С каким безразличием странный хозяин позволил мне пролежать здесь без сознания несколько часов, не предприняв ни малейшей попытки помочь мне, привести меня в чувство. Наверное, он так меня ненавидел, что хотел, чтобы я умер прямо здесь.
Поначалу я даже не пытался покинуть это место. Обстановка навевала отвратительные воспоминания. Я хотел выбраться как можно скорее, но был слишком слаб, чтобы попытаться это сделать. Мое душевное состояние, как и физическое, было плачевным, и я впервые почувствовал на себе, что удар по психике может отразиться на состоянии организма столь же сильно, как и потворство своим низменным желаниям.
